Илья Кабаков вспоминает, зачем с точки зрения официальной власти иностранцы на самом деле покупали его искусство: «Он покупает картины, привозит в свою Швейцарию, вешает на стенке в своей квартире, сзывает своих друзей и показывает на эти картины, говоря ‘’смотрите, какое говно делают в Советстком Союзе!’’».

осень скоро
очень скоро
развиваются на скорой
спецсигнальные огни
дни становятся короче
даже ночи сочтены
жизни розовые сны
спецсигнальные они

Михаил Ларионов. «Осень», 1912 год. Центр Помпиду, Париж

С. Гандлевскому

Кончено: ни каменного каблука,
если близко блаженство и стол накрыт,
ни тем более медных подков, копыт,
если дом и невесту несет река.

Только наше, мое роковое топ-топ,
если чье-нибудь горе имею в виду
или к счастью чужому на ужин иду,
еле различимое в шарканьи толп.

Григорий Дашевский

Корней Чуковский рассказывает один из вариантов, как остатья в истории:

Когда на квартире у Горького была Устроена вечеринка в честь Герберта Уэллса, петроградские хозяйственники поручили ее организацию некоему Родэ, бывшему владельцу ресторана. Ресторан был загородный и назывался «Вилла Родэ». При вилле был первоклассный притон, пользовавшийся большой популярностью среди кутящей «золотой молодежи».

Во время вечеринки у Горького решено было сняться. Когда все уселись перед фотоаппаратом, лукавый Родэ неслышными шагами подкрался к центральной группе и стал между Горькими Уэллсом — без их ведома. Получилось невероятное трио: два всемирно известных писателя, и над ними в качестве их близкого друга недавний владелец шато-кабака. Впоследствии А.М. Горький подарил мне этот снимок, назвав его «Родэ и другие».

«Собирание мусора»

Композитор и лауреат Первой российской премии имени Джона Кейджа Сергей Загний читает краткий курс истории музыки. В роли оператора — Андрея Монастырский.

Anselm Kiefer, Ritt an die Weichsel, 1980.

Умер Эрик Булатов, ему было 92 года.

Для русской поэзии романтизм закончился на Бродском. Бродский в определенных отношениях довел его до предела и сумел заново оживить в уже далеко не романтическую эпоху романтическое самоощущение, потому что он делает следующее: на уровне всех деклараций — он антиромантик, певец заурядности: «я — один из всех, пепел, пыль, папоротник»; а на уровне, так сказать, операторской работы он все время в центре экрана.

Его поэтика, мне кажется, очень сильно определялась именно киновпечатлениями, тем соединением заурядности и исключительности, которое идеально получается именно в кино. Кино может направить наш взгляд на человека, который ничем не отличается от других и сам ничего не делает, чтобы привлечь наше внимание. Такие кадры особенно действуют на подростков: не действие, не реплики, а пустые проходы. Кто-то — не важно, Джеймс Дин или Бельмондо у Годара — идет себе: внешне он такой же, как все, он рассеян, он думает о своем — но заданная камерой направленность нашего взгляда именно на него задевает те самые струны собственной исключительности в душе зрителя.

Вот для той стадии этого романтического чувства, когда внутри человек все еще сознает себя исключением, но уже знает, что эту исключительность нельзя выразить вовне, Бродский нашел идеально резонирующую форму: на поверхностном уровне у него собственное Я тождественно всем остальным, а на уровне структуры — оно остается исключением. Все разговоры о том, что «после него нет поэтов», означают на самом деле, что после него нет романтических поэтов. Он довел романтическую линию до максимальной скрытности на поверхностном уровне и до максимальной резкости на глубинном уровне, и человеку, который захотел бы эту линию продолжать, ее продолжать просто некуда. Это совершенно не значит, что поэзия после Бродского обязательно должна быть антиромантической: она просто другая. Она уже вне романтического уговора.

Григорий Дашевский. Из текста «Как читать современную поэзию»

Андрей Монастырский. Выставка Окрестности галереи «Риджина».

Галерея «Риджина», Москва. 1–25 августа 1991 года.
Куратор — Олег Кулик.

Эрик Булатов. «Живу дальше», 1998 год.