Иван Разумов. «Снежинка», 2019 год.

Илья Кабаков рассуждает о разнице западного и советского художественного мира на примере гоголевских «Мертвых душ»:

Ноздрев — классический экстраверт, Плюшкин классический интроверт. В Плюшкине продемонстрирован тип сознания, бесконечно погруженного в самое себя, т. е. имеющего свой центр, свое единственное средоточие внутри себя. Все окружающее связано только с этим центром. Это движение на центр, на себя, вовнутрь приводит к полной неподвижности, неизменяемости самого Плюшкина. Но это не мертвая, окостеневшая неподвижность она полна напряженной динамики, энергии, определенного драматизма. Жизнь в этом неподвижном сером и пыльном с виду сознании состоит в особом отношении окружающего его мира и событий к этому сознанию, к этому центру, в котором происходит один и тот же процесс. Он состоит, по нашему мнению, в особом новом восстановлении жизни за каждым предметом, в восстановлении его жизни в памяти, в удержании его в этой памяти как живой части сознания, и потому неподвижное хранение, предстояние перед лицом этой памяти сообщает вещам новую, утраченную уже ими в жизни силу.

Не мертвые по виду вещи складываются, хранятся вокруг Плюшкина. Пусть мгла, пыль и забвение покрывает это скопище вещей и их хозяина. Под этим пеплом происходит, существует бесконечная связь, диалог между вещью и памятью, хранящей жизнь этой вещи, и можно говорить о постоянном токе пусть странной, но жизни, сладкой, топкой, в каком-то смысле одухотворенной. Вещи, мир, закрепленный в них, не мелькают, образуя пустоту в сознании, а наполняют его, дают ему пищу для размышлений, согревают его. Каждая вещь - бумажка, перышко, гвоздик связана в этом сознании с такими воспоминаниями и обстоятельствами, что расстаться с ними, выбросить их значит выбросить и погубить эту жизнь, эти обстоятельства. Но ведь это прошлая жизнь, прошлые обстоятельства? В том-то и дело, что для сознания нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. В настоящем времени присутствуют уже новые вещи, новые обстоятельства, но ведь они не лучше, не полнее тех, кого они вытеснили — они только лишь «новые»! При такой установке сознания вещи нагромождаются друг на друга, образуют своеобразный музей, своего рода библиотеку, но музей и библиотеку не мирового, общезначимого значения, а музей и библиотеку для одного человека, для одной памяти. Что за беда! Разве жизнь, извлекаемая в этом одном-единственном случае, беднее, слабее, чем жизнь, происходящая в общественных музеях и собраниях? И поэтому в этом смысле совершенно неважно, что общественные музеи прекрасно подметены, освещены, что в них поставлена охрана, а предметы разложены и выставлены в порядке и снабжены этикетками. «Музей им. Плюшкина» страшен, беспорядочен, грязен и темен лишь со стороны, для случайно зашедшего Чичикова, для его хозяина он упорядочен, организован и весь известен до мельчайших экспонатов не хуже любого Лувра.

Невольно приходит в голову сопоставление с ситуацией художников, живущих на Западе и у нас. В западном обществе, бесконечно открытом, полном возможностей, все художники, как это видится отсюда, носятся, мелькая, загораясь и потухая наподобие Ноздрева. Они находятся внутри общества, возбуждаясь им и сами его взвинчивая, удивляя, терроризируя хэппенингами и другими «общественными» акциями, бесконечно ища контакта искусства и жизни, смещая, отодвигая границы искусства, вторгаясь при помощи него в жизнь, становясь режиссерами и безобразниками подобно Ноздреву хотя бы на мгновение.

В здешней жизни, непроницаемой и душной, все художники приходят к самоизоляции, к удушающему самопогружению, к преувеличенному копанию в чепухе, к приданию мусору и пыли тех сверхсмыслов и значений, которые так присущи плюшкинскому сознанию. Нужно добавить только, что в отличие и в добавление к фантазиям Плюшкина художественное сознание эстетически оценивает и осваивает эту пыль, мусор и грязные разводы и способно бесконечно «медитировать» по поводу них.

Елена Шварц

«Еще рассказик о маме»

В последние годы в разваливающимся БДТ маме было тяжело. Она часто выпивала в театре после работы. И вот раз она приходит подшофе. Мы взаимно не нравились друг другу пьяными. У меня в гостях был один старый приятель. Мы с ним выпили, показалось мало, мы поехали на машине за водкой, я за рулем. Мама как раз шла домой и увидела эту картину, но остановить не могла. Машина, выписывая вензеля, доехала до магазина, и мы вернулись. Мама стояла у ворот, ждала и, увидев нас, облегченно, но страстно стала говорить в пространство: «У меня дочь пьяница. У меня дочь пьяница». Мимо шла грязная толстая бомжиха, она остановилась, оглядела ее и сказала: «На себя посмотри». И мама, засмеявшись, развела руками: «А ведь правда, правда».

Эта история случилась еще до отъезда Алексея Хвостенко из СССР. Во время очередной гулянки соседи вызвали милицию. Пришедшие менты обнаружили в квартире чудовищный бардак и падение нравов и спрашивают:

— Что у вас тут вообще происходит?
— Мы репетируем спектакль по пьесе Максима Горького «На дне», — спокойно отвечает им Хвост.
-А-а-а... — Говорят менты и уходят.

Хотя, если бы они внимательно осмотрелись, участники «репетиции» вполне могли бы уехать в места не столь отдалённые.

На фото — Хвостенко уже в Венеции в компании Иосифа Бродского и Леонида Ентина.

«Посмотрите мне на лоб», акция 1983 года

На выставке Apt-Art «Победа над солнцем» в квартире Н. Алексеева на ул. Вавилова К. Звездочетов варил в качестве своей работы что-то в кастрюле на темной кухне. Андрей Монастырский наклеил ему на лоб полоску бумажки со строчкой текста: «А. Монастырский. МАЛЕНЬКИЙ НАЁБ» (в качестве этикетки). Когда посетители выставки входили на кухню с фонариками, Звездочетов говорил им: ПОСВЕТИТЕ МНЕ НА ЛОБ, после чего зрители могли прочесть у него на лбу вышеприведенную фразу-этикетку к этой работе.

Сергей Шаблавин. «Озеро в лесу», 1966 год.