Александр Флоренский. «Горячая и пикантная молодая восточная модель»

Один из наиболее ранних текстов Пригова, обсуждающих вопрос авторства в истории русской культуры – поэтический коллаж «Некрологи» (1980), где литературные некрологи связаны с советскими и русскими культурными реалиями. Написанные в 1980 году, некрологи эти посвящены каноническим «Великим Русским Писателям», т.е. классикам литературы XIX века: Пушкину, Лермонтову, Достоевскому и Толстому. Они написаны в стиле позднесоветских газет с использованием фразеологизмов и минимальных сведений из биографий писателей. В этом коллаже Пригов, в характерном для русского концептуализма стиле, оперирует больше с языком, чем с текстами. Начинается его коллаж, как всегда в канонических списках русских писателей, с «Великого Русского Поэта» Александра Сергеевича Пушкина:

Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет СССР, Советское правительство с глубоким прискорбием сообщают, что 10 февраля (29 января) 1837 года на 38 году жизни в результате трагической дуэли оборвалась жизнь великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина.

Товарища Пушкина А.С. всегда отличали принципиальность, чувство ответственности, требовательное отношение к себе и окружающим. На всех постах, куда его посылали, он проявлял беззаветную преданность порученному делу, воинскую отвагу и героизм, высокие качества патриота, гражданина и поэта.

Он навсегда останется в сердцах друзей и близко знавших его как гуляка, балагур, бабник и охальник.

Имя Пушкина вечно будет жить в памяти народа как светоча русской поэзии.

Достаточно естественно, что Пригов выбрал Пушкина в качестве одного из своих «объектов» нападения при убийстве авторства. Как однажды констатировал формалист Юрий Тынянов, каждое поколение русской литературы необходимо строит конфликт со своим Пушкиным. Процедура в Некрологах часто механистически-концептуалистская, типичная для Пригова. Первые два абзаца оказываются неизменными из некролога в некролог (кроме имени). Такое употребление фразеологии, в конце концов, декодирует ее смысловой потенциал. Читатель, прочитавший текст, остается со строчками без смыслового содержания. Единственные субъективные элементы, которые отмечаются в тексте, мы обнаруживаем в характеристиках. Лермонтов характеризуется в данном контексте как «человек тяжелого и вспыльчивого характера, бретер и визионер»; Достоевский – как «человек желчный и подозрительный, наделенный тяжелым недугом и памятью острожных лет»; Толстой – как «большой барин, увлекавшийся идеями буддизма, толстовства и опрощения». Сопоставляя разные авторитарные дискурсы, Пригов делает возможным порождение читателя взамен «мертвых» авторов, так как у этого текста, в конце концов, нет автора. Никто не несет ответственности за этот дискурс, поскольку мертвые писатели открыто симулятивны, и сам автор оказывается лишь организующим субъектом, который собирает эти фрагменты чужих дискурсов в единое целое.

Если классический, канонический, «авторитарный» писатель- автор умирает в коллаже концептуалиста, что остается? Какой вывод предлагает поэт Пригов? Это не может быть «Текст» в трактовке Ролана Барта, так как после концептуалистской операции текста уже нет, остались следы разных контекстов, где языки, говорящие теперь между собой без участия автора, сначала появились, потом исчезли. Концептуалист Всеволод Некрасов даже назвал движение «контекстуализмом». Итак, после смерти автора и исчезновения текста рождается сам Пригов.

Вывод Пригова можно воспринимать как неожиданное и метабеллетристическое воскрешение авторства, так как поэт Дмитрий Александрович Пригов становится своим собственным героем. Его роль постмодернистского поэта отождествляется с невозможной (для западного постмодерниста) ролью Великого Русского Поэта. Пригов реконструирует образ поэта, стоящего за этими коллективными безличными дискурсами, образ мета- поэта. Как Андрей Зорин констатировал, «Пригов идет на небывалый эксперимент – он отдает своему детищу собственное имя и собственную жизнь: жену, сына, друзей, квартиру в Беляево, привычки и вкусы».

Отрывок из нижеследующей книги.

прюгов и брисов выходят из дома
словно французские боги
пересчитывать прохожим ноги
рыбного кэгэ берут салату
сними блин в натуре нету сладу

пирогов и ребусов возвращаются домой


Дарья Суховей

Группа «Перцы». «Расположение пупка», 1991-1992 год.

То, что мы с Дугиным говорим, то, что вот Лимонов говорит, это как раз и есть возвращение к истинному, нормальному романтическому идеалу. Что такое романтический идеал? Это бывает экстремистский, чистый порыв, самопожертвование, бывает более умеренный. Это когда у человека есть то, во что он верит и чему служит. Вот это как раз то, что мы проповедуем, то, о чем мы говорим. Сейчас никто ни во что не верит. То, что сейчас называют верой, это одна из форм неверия. Нужно очень любить что-то, чтобы этому чему-то служить. Как говорит Дугин, мы разучились любить и разучились ненавидеть, мы разучились отличать черное от белого, все как бы полудрузья, полувраги, есть как бы полувера, полуубеждения, полуполитика, полуэкономика, время «полу-». Даже любовь приобретает в последнее время какой-то сомнительный характер.

Юрий Лейдерман пасет лошадей. Отрывок из фильма «Бирмингемский орнамент 2».