«Каширское шоссе» Андрея Монастырского

Эпизод третий, про половой акт без зачатия

Размышляя о том, как же мне убедить Веру креститься, я в конце концов додумался поразить ее своими духовными «дарами». План заключался в том, что я должен был совершить с ней половой акт и при этом в нее кончить. Потом я должен был сказать ей, что опасность беременности полностью исключена, настаивая на своем достоверном об этом знании. План был разработан совместно с «ангелами», причем я, надо сказать, сначала сомневался, но «ангелы» были настойчивы и гарантировали своими стуками в стены и потолок (с помощью соседей) и шумом проезжающих по улицам машин, что успех операции обеспечен.

Вера, разумеется, была обеспокоена тем, что я не предпринял никаких мер предосторожности. Начались напряженные дни волнений и беспокойств. Где-то на шестой день задержки моя уверенность поколебалась, не говоря уже о том, что сама Вера была убеждена в том, что забеременела. На 7 день я подошел к иконам и высказал в «сердце» недоверие и даже раздражение в адрес «ангелов», на что немедленно получил множество паралингвистических упреков в маловерии и опять был обнадежен, что все кончится хорошо.

Я подошел к Вере и как можно более убедительным тоном сказал, что «я точно знаю, что ты не беременна». И действительно, на десятый день у нее началась менструация. Однако факт моего «ясновидения» она свела к шутке и совпадению. Я огорчился, что все мои волнения пошли впустую, подошел к подоконнику и тут что-то подтолкнуло меня выдрать с корнем из цветочного горшка растущую в нем фиалку. Я пошел с выдранной фиалкой на кухню, на глазах у Веры оборвал листья ее любимого цветка, бросил ствол и корни в помойное ведро, а листья сунул черенками в банку с водой.

Я произнес многозначительным голосом сакраментальную фразу о том, что зерно должно умереть, чтобы дать плоды. Действительно, через день на черенках листьев показались маленькие корешки и я рассадил их по нескольким цветочным горшкам.

Немногие из голосов
я слышу — выпростан из хора
туманный стебель, он осколок
весною взорванных лесов

немногое над головою:
размывка облака пустяк
на исторических путях
какое-нибудь Бологое

маячит. Летописный свод
скорей не купол, но пригорок,
внизу овраг, а в разговорах
синица даже не совьет

гнезда. Возможно ли скуднее
прожить — и молча перейти
в искусственную галерею
из неба и резной кости

Виктор Кривулин

Fun fact: родители назвали Павла Пепперштейна в честь Пабло Пикассо и Пауля Клее, которых сильно любили.

Я жду уже лета, чтобы втиснуться скорей в тесные ряды загорающих горожан вдоль стен Петропавловской крепости.

Наконец-то нашел лицо, с которым я читаю все новости последние годы

С вынутою сердцевиной
Почти снега не касаясь
Полз ко мне убитый заяц
И шептал: Вот я, невинный
Погибаю на кресте! —
А крест-то где? – А он везде!
Прошептал он бледными губами
Я огляделся, и вправду – везде

Д.А. Пригов

Да. Смерть – это тоже религия. Другая религия.

Никогда не приходило на ум.

Вот арктический полюс. Пелена снега. И ничего нет. Такова смерть.

Смерть – конец. Параллельные линии сошлись. Ну, уткнулись друг в друга, и ничего дальше. Ни «самых законов геометрии».

Да, смерть одолевает даже математику. «Дважды два – ноль».

(смотря на небо в саду).

Мне 56 лет: и помноженные на ежегодный труд – дают ноль. Нет, больше: помноженные на любовь, на надежду – дают ноль.

Кому этот «ноль» нужен? Неужели Богу? Но тогда кому же? Зачем?

Или неужели сказать, что смерть сильнее самого Бога. Но ведь тогда не выйдет ли: она сама – Бог? на Божьем месте?

Ужасные вопросы.

Василий Розанов. «Опавшие листья»