«Каширское шоссе» Андрея Монастырского

Эпизод второй, про «говорящее» сердце

Очень интересные эффекты возникали между моим «говорящим», гиперсенсированным сердцем и внешним поведением Ани. Однажды, по пути в ресторан «Будапешт», где мы время от времени вместе обедали, я заметил странную вещь. Мы шли рядом с ней вниз по Петровке и я вдруг обратил внимание, что расстояние между мной и Аней зависит от состояния моего сердца. В те моменты, когда мое сердце — а оно представляло собой (тогда) вечно кипящий, бурлящий чувствами котел, — успокаивалось и наполнялось не то чтобы любовным, а скорее нежным отношением к идущей рядом со мной Ане. Она очень заметно, даже резко приближалась ко мне, как будто притягиваемая магнитом и мы шли с ней тогда совсем близко, соприкасаясь руками. А как только сердце начинало бурлить бранью, Аня резко отскакивала, вернее ее что-то отшвыривало от меня и мы шли тогда на расстоянии метра-полтора друг от друга.

Причем все эти примагничивания и отшвыривания происходили в полном молчании. У меня возникало ощущение, что ее тело — кукла, чье движение зависело от состояния моего сердца, управлялось им. Эта зависимость доходила до такой степени, что не однажды она в моменты «примагничивания» входила в лужи, не обращая на них никакого внимания. Для меня это было удивительным переживанием, потому что я ощущал Аню, ее тело и поведение как продолжение самого себя, буквально как один из членов моего собственного тела.

Но самым ярким проявлением такой зависимости был следующий случай. Мы шли с Аней рядом по залам музея, о чем-то разговаривая, причем разговор наш не касался религиозных тем. И вдруг у меня в сердце, совершенно для меня неожиданно, прокрутилась фраза: «Давай поебемся!». Аню мгновенно как ветром от меня отбросило, метра на три. Она остановилась и некоторое время смотрела на меня вытаращенными глазами, потом повернулась и пошла обратно, к себе в комнату. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что эта фраза прозвучала у меня только в сердце, вслух я ее, разумеется, не произносил.

Петр Мамонов напоминает про исконно-посконные смыслы в рамках системы координат отечественного авангарда. Но находит для этого новые и милые сердцу термины. Мамонинг — это то, с помощью чего я объясняю теперь, почему я еще не в Вайоминге.

О сути интернета

Сергей Курёхин со всей ответственностью объясняет феномен первого апреля и ситуацию потери грани между добром и злом, правдой и ложью на примере современного интернета. Из первых уст, как говорится.

Продолжаю углубляться в свой индивидуальный проект биографии одинокого человека

Олег Каравайчук нередко ставил администраторов в тупиковую ситуацию. Перед записью музыки к фильмам у него возникали весьма экстравагантные требования. Однажды, записывая музыку к картине «Ксения, любимая жена Федора», в перечень ударных инструментов композитор включил два килограмма парной говядины.

Оркестранты уже привыкли к его странностям, и ударник, заглядывая в ноты, деловито шлепал куском говядины по деревянной доске. Всем было интересно — Каравайчук добивался неожиданных звучаний и звуковых эффектов самыми необыкновенными способами. Работать с ним было тяжело, но режиссеры шли на компромиссы – его музыка могла поставить знак вопроса, многоточие, а могла и, наоборот, «досказать» невысказанное.

Олег Каравайчук импровизирует с наволочкой на голове.

«Я легко играю, я виртуоз — сверх, а непринуждённость игры принимается людьми за высшую артистичность. Но я абсолютно безартистичен! Поэтому я надеваю на себя наволочку, чтобы внешний артистизм не соединяли с моей музыкой. Если у меня при этом будет открытое лицо, они мою мелодию по-другому воспримут. А мне важно, чтобы человек воспринимал не артиста, с гениальным артистизмом играющего гениально артистическую музыку, а чистые ноты».

Естественно, что так оно и нужно.
По–видимому, это даже лестно.
Но я чего–то не пойму:
в поту,
в пальто,
в постели,
на ветру
(мне в самом деле это интересно) —
окрепший, взрослый, маленький, умерший —
хотя бы раз я нравился — Ему?

Дмитрий Воденников

Вячеслав Калинин. «Купе №6», 2004 год.

Ко мне как-то приехали знакомые с бутылью спирта. Главным образом для того, чтобы опознать: что это за спирт? Говорят: "Давай-ка, Ерофеев, разберись". После "Петушков" я слыву большим специалистом. А метиловый спирт и обычный, должен сказать, на вкус почти одинаковы. Ну, думаю, ценят, собаки, свою жизнь в отличие от моей. Чутьем, очень задним, я понял, что спирт хороший. Выпил рюмку – они смотрят, как я буду окочуриваться. Говорю: налейте-ка вторую. И ее опрокинул. Всматриваются в меня внимательно и хотя трясутся от нетерпения – ни-ни, не прикасаются. Вот такой дурацкий рационализм. С той поры он стал мне ненавистен...

Венедикт Ерофеев. Из интервью, 1990

Joanna Stingray and Yuri Kasparyan Wedding Guest Pass. April 6, 1987.

Сергей Курёхин, Фрэнк Заппа, Николас Слонимски. Эту фотографию находящаяся между американским и советским роком Джоанна Стингрей сделала в октябре 1988 года в доме у Заппы в Лос-Анджелесе. Она привезла туда для знакомства гостившего у нее Курёхина, а у Заппы как раз в гостях был Слонимски. Можно сказать, что широчайший музыкальный охват Заппы и его провокативный художественный метод оказали большое влияние на творчество и личность Курёхина

Все дети экстремисты. И я остался экстремистом, не стал взрослым, до сих пор странник, не продал себя, не предал душу свою, оттого такие муки. Эти мысли воодушевляют меня.

«Это я, Эдичка»