Эрик Булатов. Не прислоняться

Владимир Абих. Живопись закрашивает, искусство открывает.

Текст вырезан на холсте неизвестного художника, купленном по объявлению.

Владимир Сорокин рассказывает, как и почему развалился Советствий Союз

Я всегда был бедным. Я люблю быть бедным — это художественно и артистично — быть бедным — это красиво. А ведь я, знаете, — эстет. В бедности же эстетизма хоть отбавляй.

Иногда мне кажется, что я ем голландские натюрморты.

Не все, конечно, но те, что победнее, — ем. Вареная неочищенная холодная картофелина одиноко и сладостно лежит на бледном овальном блюде, соседствуя с куском серого хлеба и неожиданно, безобразно зеленым луком и искрящейся солью.

Не поэт сожрал бы это на газете, впопыхах, грязными пальцами.

И не эстет так сожрал бы.

Я — употребляю вилку и нож — не тороплюсь, и потому трапеза моя похожа на удивительную красивую хирургическую операцию. Красивую и точную, только с тем различием, что операции проводятся в других тонах. У меня более приглушенные и туманные.

Я очень люблю быть бедным. Полдня решать — пойти ли в кинотеатр «Плейбой» на два фильма за один доллар, или фильмы недостаточно хороши, чтобы тратить на них так много. Или идти голодным где-нибудь в Вилледже, где из-за каждой двери тебя обдает новым особым запахом.

Я так люблю быть бедным — строгим, чистым, опрятным бедным тридцати четырех лет мужчиной, в сущности, совершенно одиноким. И люблю мою тихую грусть по этому поводу. И белый платочек в кармане.

Эдуард Лимонов, «Дневник неудачника, или Секретная тетрадь».

Владимир Абих. Портрет крестьянки во время спец. операции, 2022. И комментарий автора:

Эта работа выполнена на холсте советского художника Емельяна Кулебякина (1925-1967). Мне посчастливилось купить портрет крестьянки по объявлению, и он какое-то время висел у меня в мастерской. Меня захватил опустошенный взгляд женщины, та особая русская смиренность и безысходность вместе с жизненным опытом, наполненным горем. Когда начались известные события, многие впали в подобное расположение духа. В воздухе витала недосказанность, а голове вертелось слово из шести букв.

Петр Мамонов рассказывает про свой сценический образ

Относительно небес —
Свод небес
Совсем белес

Что касается берёз —
Ствол берёзы
Весь белёс

А вообще-то
Осень —
Это время сосен

Всеволод Некрасов

Ткань сердца расстелю Спасителю под ноги,
Когда Он шёл с крестом по выжженной дороге,
Потом я сердце новое сошью.
На нём останется – и пыль с Его ступни,
И тень креста, который Он несёт.
Всё это кровь размоет, разнесёт,
И весь состав мой будет просветлён,
И весь состав мой будет напоён
Страданья светом.
Есть всё: тень дерева, и глина, и цемент,
От света я возьму четвёртый элемент
И выстрою в теченье долгих зим
Внутригрудной Ерусалим.

Елена Шварц

Иосиф Бакштейн и Владимир Сорокин — бригада коммунистического труда на выезде. Западный Берлин, 1988 год.

«О темпера, о море!», 1993 год. Георгий Кизевальтер, один из основателей группы «Коллективные действия» вспоминает, в каких обстоятельствах он писал эту картину:

Работа «О темпера, о море!» была создана в 1993 году, и все, я думаю, хорошо помнят, что это был за год, и сколько проблем тогда выплыло на поверхность социума. Не говоря уже о двух предыдущих годах. Жить тогда было, безусловно, интересно: «общество спектакля» Ги Дебора каждодневно воплощалось в раздерганном бездарными экономическими экспериментами и организованными преступными группировками постсоветском пространстве. А жители разваливающейся гигантской империи заливали водкой окружающую их трагикомедию.

Поэтому выражение Цицерона «O tempora! O mores!» (О времена! О нравы!) невольно приходило на ум каждый раз, когда по вечерам я включал телевизор и получал очередную порцию счастья, шока и просветления. Ну, а концептуальное сознание быстро превратило это высказывание в «темперу и море», что через несколько дней привело к закупке темперных красок и холста для новой работы.

В сущности, работа «О темпера, о море!» – одна из лучших среди сделанных в 90-е годы, поскольку она была прочувствована на самых разных уровнях и принесла мне солидное удовлетворение от реализации идеи.

Георгий Кизевальтер. «Возможности» из серии «Психология массовой культуры и современное искусство», 1993 год.

Мы все прекрасно знаем, что в Поп-механике Сергея Курехина участвовали братья Летовы, Александр Дугин, Олег Гаркуша, группа Кино. Но вот то, что Кола Бельды (исполнитель нордической хитяры Увезу тебя я в Тундуру) был "поп-мехаинстом" об этом знают не многие.

Посмотрите на это видео: Курехин, Бельды, Сергей Бугаев "Африка" на осле - жизнь, что сказка!

Всеволод Некрасов — отец русской конкретной поэзии. Такая поэзия работает с небольшим набором понятных каждому слов, избегает связывать их в предло­жения, но стремится сделать каждое слово осязаемым и конкретным.

«Вот» Некрасова доводит этот метод до предела: перед нами одно слово, где в среднюю букву вписана точка. «Вот» — очень важное слово ХХ века, часто им передают немецкую приставку da-, которая стала знаменитой в философии Мартина Хайдеггера. Немецкий философ писал о том, что есть особый способ переживания времени, который можно назвать Dasein, или вот-бытие, когда внутри единого и неделимого мгновения мы спо­собны почувство­вать всю полноту бытия. Стихотворе­ние Некрасова работает так же, как индийские мандалы — ритуальные геометрические узоры, смотря на которые можно достичь наивысшей концентрации и почувствовать един­ство с мирозданием.

По крайней мере, есть такая точка зрения.

Павел Пепперштейн
Нравится этот рисунок? 2005

И этот мне противен
и мне противен тот
И я противен многим
Однако всяк живет

Никто не убивает
Другого напрямик
А только лишь ругает
За то что он возник

Ужасно государство
Но все же лишь оно
Мне от тебя поможет
Да да оно нужно

Это стихотворение 1969-1970 годов, еще до эмирграции Линомова. А сам он еще не революционер, но прозелит обэриутов и лианозовцев.

Учитель

Во дворе школы учитель прощается с учениками. Он объясняет им, что едет далеко-далеко. Куда, спрашивают ученики. Далеко-далеко. Я наблюдаю эту сцену, стоя чуть в стороне. Внезапно школьный сторож трогает меня за плечо, я оборачиваюсь. Что вы здесь делаете, говорит сторож, школа закрывается. Я хочу сказать учителю несколько слов перед тем, как он навсегда уедет отсюда. Что вы, говорит сторож, учитель уже не здесь. Я смотрю туда, где только что видел учителя, окруженного детьми; там никого нет. Он едет на поезде, говорит сторож, железная дорога пролегает через тайгу, в которой пожар. Но учитель спасется? – спрашиваю я сторожа. Это мы узнаем минут через двадцать, отвечает тот. Я смотрю на школьные стены – недавно, клянусь, они казались белыми и новыми, а теперь пожелтели, потрескались, кое-где осыпалась штукатурка. Он спасен, говорит сторож, но машинист погиб.

Данила Давыдова