Елена Шварц в одном коротком тексте очень ясно передает мистическое чувство детства, которое, наверное, многие испытывали и в контексте которого приоткрывали как раз ту самую занавеску жизни. Но здесь примечательно еще, что Шварц сохранила это чувство на всю жизнь. Чего и вам желаем.

Как я поверила. Мне было лет тринадцать. Я сидела у окна, боком к нему, и вдруг почувствовала, что занавеску как бы пронзил луч и что он вошел в мой левый висок. Это был не солнечный луч, кажется, все происходило поздним вечером. Все в моей жизни стразу переменилось, я стала иначе видеть и понимать, это была как бы нить в невидимое. Позже (гораздо) я увидела одну средневековую миниатюру, где был изображен молящийся царь Давид, там было нарисовано именно это — луч через занавес входил ему в висок.

Виктор Пивоваров. Заяц и пагода, 1986 год.

Жалоба Водки

Боже,
Ты влил мне в душу
Едкую радость
И тоску без предела,
Как я иногда наливала
Водкой пузырек
И пила, где хотела –
В магазине, в метро.
Боже,
Благодарю Тебя –
Я не квас, не ситро,
А чистая водка
Тройной перегонки
В Твоих погребах,
Но
Меня мучает страх –
Бес-алкоголик красным зарится оком,
Того и гляди выпьет всё ненароком,
Но я – Богова водка, а не твоя,
О мерзкая злая змея!

Елена Шварц

Илья Кабаков ностальгирует: вспоминает детство, художественную школу и поворотный момент в творчестве.

С этого момента я понял, что заниматься живописью и вообще искусством мне бесполезно.

Рассказывает он это в 1988 году в Нью-Йорке за день до открытия первой зарубежной выставки «Десять персонажей», которая сделает его всемирно известным художником.

Виктор Пивоваров. Длинная шея

Для шепота с оркестром

Я целую свою Русскую Революцию
В ее потные мальчишечьи русые кудри
Выбивающиеся из-под матросской бескозырки
или солдатской папахи,
Я целую ее исцарапанные русские белые руки,
Я плачу и говорю:
«Белая моя белая! Красная моя красная!
Веселая моя и красивая – Прости меня!
Я принимал за тебя генеральскую фуражку грузина,
Всех этих военных и штатских,
Выросших на твоей могиле —
Всех этих толстых и мерзких могильных червей.
Тех – против кого я. И кто против меня
и моих стихов!
Я плачу о тебе в Нью-Йорке. В городе атлантических сырых ветров. Где бескрайне цветет зараза. Где люди-рабы прислуживают людям-господам, которые в то же время являются рабами.
А по ночам. Мне в моем грязном отеле. Одинокому, русскому, глупому. Все снишься ты, снишься ты, снишься. Безвинно погибшая в юном возрасте – красивая, улыбающаяся, еще живая. С алыми губами – белошеее нежное существо. Исцарапанные руки на ремне винтовки – говорящая на русском языке – Революция – любовь моя!»

Эдуард Лимонов

Наши планы на вечер пятницы

Владимир Сорокин. Портрет Достоевского, 1997 год.

Интересно, что именно в этом году Сорокин дает интервью журналу Птюч, в котором того неожиданно описывают как «психоделического» автора:

Сорокин просто расширил масштабы, взяв нашу метареальность как один большой Трип. Отсюда и желание никогда больше в нём не появляться и «вычерпать до конца то, что было найдено» — так он мне однажды объяснял однообразие своего Приёма.

От сорокинских текстов один шаг до Единой, Блаженной, Божественной Пустоты. Она сквозит в них, она просто навязывает вам саму себя. «Ведь это просто слова на бумаге!» Но это и есть главная задача психоделии — сквозь вопиющее многообразие форм и проявлений увидеть божественное Ничто.

В том же году выходит пьеса Владимира Сорокина «Dostoevsky-trip».

Эрик Булатов. Не прислоняться