В середине октября покончил с собой поэт и художник Гавриил Лубнин: положил в сапог нож и упал на него сердцем. Мы с друзьями в этот день написали друг другу, мол, вот и детство наше закончилось. Старшие товарищи, знакомые с ним лично, рассказывали, что в церкви на Старой деревне, где его отпевали, было столпотворение, сложно было попасть внутрь. Интересно, что его короткие иллюстрированные стишки крепко ассоциируются у меня с отрочеством (когда мне было лет 15), а песни с более поздним временем — с юностью, университетом. Как они так разделились в моей памяти — не ясно. Какие-то из этих стишков навсегда запечатались в мозгу и существуют уже в форме присказок.

В книге «Видимая сторона жизни» Елена Шварц рассказывает про встречу с Евгением Рейном и большим сумрачным юношей

Однажды поэт Евгений Рейн, живший тогда еще в Ленинграде, пригласил меня на свое чтение. Дело происходило у кого-то дома, как тогда часто бывало — квартира превращалась в сцену и читальный зал одновременно. Я немного удивилась, что все приглашенные оказались женского пола; кроме самого Рейна и большого сумрачного юноши — кажется, хозяина дома, мужчин больше не было.

Это объяснилось, когда Рейн начал читать, но не свои стихи, а якобы Овидия в своем переводе (на самом деле это были вольные вариации на темы Овидия). Выпячивая жирную отвисающую губу, Рейн громко и с пафосом (с каким он читал все) сладострастно вычмокивал разные подробные эротические описания, что в то время казалось диким и непристойным. По мере чтения я поняла, что приглашенные дамы становились участницами какого-то распутинского сеанса, что тамим образом он так или иначе вовлекал каждую в своего рода соитие, желанное или нежеланное. Дамы были всех возрастов, я была, кажется, самой юной, еще школьница.

Мне было крайне неловко, но я старалась не подать виду, чтобы не испортить своей репутации независимого и свободного от предрассудков существа. Время от времени взгляд мой падал на сидящего в кресле огромного юношу, которому, я видела, было неловко так же, как и мне. Во всяком случае, мы с ним одновременно краснели. Как потом выяснилось, это был Довлатов.

Больше я его никогда не видела. Однажды в каком-то письме он написал: я всех люблю, даже… И назвал меня. Когда письмо было опубликовано, некоторые всерьез меня поздравляли как с каким-то отличием. Просто его адресатка ругала меня за что-то, по-видимому, а он примирительно из прекрасного далека любил всех, кто остался в том городе, в той жизни, которая, должно быть, казалась ему прекрасной, потому что — невозвратной.

Актуальное: Горбачев в виде индийской женщины. Владислав Мамышев-Монро, 1989 год.

Беспрецедентный случай «вольного» обращения с портретом главы государства стал для независимых мировых СМИ и широкой публики символом перестройки и гласности. Сама возможность не скрывать это произведение, распространившееся по миру без специальных усилий художника, и то, что он не был наказан за хулиганское изображение президента огромной страны, — стало свидетельством кардинальных перемен в ранее «закрытой» и консервативной стране. Для самого же автора, по его словам, создание портрета Горбачева в образе индийской женщины являлось не только и не столько политическим жестом, сколько очередной сменой мужского знака на женский, трансформацией согласно авторской системе координат: «... портрет Горбачева был как раз таким проявлением полного и самозабвенного игнорирования политики и политиков. На первый план я там вывел декоративные и гендерные аспекты, а не политические»

Метод декоративно-гендерной трансформации политических деятелей СССР развился в другой серии художника «Политбюро».

Проект Communication Tube в теории — на схеме группы «Гнездо» (1975 год) vs Communication Tube на практике — в фильме АССА (1987 год)