Неделю назад я сходил на примечательный моноспектакль по как бы следам поэта Елены Шварц. Дело было в кабаре, в Питере. Ну, я из Питера и представляю, что все подписчики тоже из Питера. Сходил и совсем забыл (ошарашенный силой искусства или силой водки, а, вероятно, — синергетическим эффектом их смешения), что я театральный критик. А потом как вспомнил. И сейчас вам, коллеги, все тут изложу.
Весь театральный текст построен на текстах Шварц (она вела записи, фиксировала важные впечатления), которые потом вошли в книгу «Видимая сторона жизни». Спектакль по-этому называется так же (фотографии черно-белые, но спектакль был цветной).
Мне кажется, что самое подходящее состояние для правильного переживания этого спектакля следующее: вы Хантер Томпсон в «Страхе и ненависти» где-то в середине повествования. То есть все, что вы слышите или чувствуете материализуется в самые невероятные мороки тут же и незамедлительно. Во-первых, это состояние нивелирует неловкость от окружающих. Не от актера (он один), а именно от зрителей, так как вы по факту сидите с ними в одном баре и таращитесь друг на друга, перемигиваетесь, коммуницируя мимикой или даже напрямую что-то обсуждая. Во-вторых, это состояние необходимым образом сглаживает склейки-переходы между сценами-текстами, потому что книжка Шварц — это по сути своей набор из коротких вспышек, воспоминаний и фантазий (про болезни, гастроли, детство, милицию или бога), часто интимных, разрозненных и потому не скрепляющихся в один нарратив. Состояние Томпсона и призвано как бы объединить эти лоскуты в единое полотно.
И я был готов, и пил я водку, и пил заранее, то есть подошел ответственно. И впечатления, конечно, — не то, что нужно описывать в заметке театрального критика, здесь мы сфокусируемся на методе (о нем уже сказано выше) и на синопсисе (тут сложней). Мне кажется, можно сформулировать (так, конечно, нельзя никогда делать, но для поста в телеграме можно) какой-то замковый камень мысли во всем тексте спектакля, который как бы и принял на себя самую большую нагрузку, и во круг которого одновременно закрутилось повествование, повествование как бы обрамляющее его. И вот этот текст:
Не боясь впасть в богохульство — потому что богохульство есть умолчание — спрошу: что есть Великий Четверг как не скандал? В бытовом, конечно, аспекте — только его я касаюсь здесь. Представьте, вы пришли в гости, вдруг один из гостей почему-то выражает желание вымыть ваши ноги, потом говорит, что один из присутствующих предаст его, и в конце концов, указывая на стол, говорит, что это вино — его кровь, а хлеб — тело. Нужно быть по-апостольски зрячим, чтобы во всем этом внешне абсурдном увидеть истину и свет, а не истерику и безумие. Ничего великого не бывает без скандала.
Мне видится, если говорить окончательно серьезно, что скандал во многом характеризует, если не творчество, то жизнь Елены Шварц (но связи тут не разорвать). «Видимая сторона жизни» (книга) вспоминает про споры с Ахматовой, скандалы с Вампиловым, столкновения с целой толпой второстепенных персонажей, от которых героиня отстраивается в своих буйственных порывах. Позднее и в другой книге Шварц заметит:
Я стала гораздо спокойнее в общении с людьми, когда поняла, что можно смотреть в них, как в зеркало, и дать им смотреть в себя так же. Но все зависит от качества зеркальной поверхности. В силу этого же люди мне не столько интересны сами по себе (хотя бывает — что интересны), но скорей — насколько я сама интересна себе в их присутствии.
Так спокойствие уже зрелого большого поэта, и буйство юной поэта-школьницы суть питаются одной почвой — отражениями от другого. Что еще я тут могу сказать, как эксперт: спектакль номинировался на «Золотую Маску», актриса Яна Савицкая — многогранная и сложная, смешная и пугающая в проявлениях таланта. Но смотреть этот спектакль стоит, все-таки, в привязке к текстам Елены Шварц, зная немножко ее насыщенную на события жизнь и мистические до религиозного порой экстаза стихи (это мне сугубо так видится про экстаз, если что). Спектакль по-своему раскрывает и даже синтезирует первое и второе. Спасибо за внимание.
Весь театральный текст построен на текстах Шварц (она вела записи, фиксировала важные впечатления), которые потом вошли в книгу «Видимая сторона жизни». Спектакль по-этому называется так же (фотографии черно-белые, но спектакль был цветной).
Мне кажется, что самое подходящее состояние для правильного переживания этого спектакля следующее: вы Хантер Томпсон в «Страхе и ненависти» где-то в середине повествования. То есть все, что вы слышите или чувствуете материализуется в самые невероятные мороки тут же и незамедлительно. Во-первых, это состояние нивелирует неловкость от окружающих. Не от актера (он один), а именно от зрителей, так как вы по факту сидите с ними в одном баре и таращитесь друг на друга, перемигиваетесь, коммуницируя мимикой или даже напрямую что-то обсуждая. Во-вторых, это состояние необходимым образом сглаживает склейки-переходы между сценами-текстами, потому что книжка Шварц — это по сути своей набор из коротких вспышек, воспоминаний и фантазий (про болезни, гастроли, детство, милицию или бога), часто интимных, разрозненных и потому не скрепляющихся в один нарратив. Состояние Томпсона и призвано как бы объединить эти лоскуты в единое полотно.
И я был готов, и пил я водку, и пил заранее, то есть подошел ответственно. И впечатления, конечно, — не то, что нужно описывать в заметке театрального критика, здесь мы сфокусируемся на методе (о нем уже сказано выше) и на синопсисе (тут сложней). Мне кажется, можно сформулировать (так, конечно, нельзя никогда делать, но для поста в телеграме можно) какой-то замковый камень мысли во всем тексте спектакля, который как бы и принял на себя самую большую нагрузку, и во круг которого одновременно закрутилось повествование, повествование как бы обрамляющее его. И вот этот текст:
Не боясь впасть в богохульство — потому что богохульство есть умолчание — спрошу: что есть Великий Четверг как не скандал? В бытовом, конечно, аспекте — только его я касаюсь здесь. Представьте, вы пришли в гости, вдруг один из гостей почему-то выражает желание вымыть ваши ноги, потом говорит, что один из присутствующих предаст его, и в конце концов, указывая на стол, говорит, что это вино — его кровь, а хлеб — тело. Нужно быть по-апостольски зрячим, чтобы во всем этом внешне абсурдном увидеть истину и свет, а не истерику и безумие. Ничего великого не бывает без скандала.
Мне видится, если говорить окончательно серьезно, что скандал во многом характеризует, если не творчество, то жизнь Елены Шварц (но связи тут не разорвать). «Видимая сторона жизни» (книга) вспоминает про споры с Ахматовой, скандалы с Вампиловым, столкновения с целой толпой второстепенных персонажей, от которых героиня отстраивается в своих буйственных порывах. Позднее и в другой книге Шварц заметит:
Я стала гораздо спокойнее в общении с людьми, когда поняла, что можно смотреть в них, как в зеркало, и дать им смотреть в себя так же. Но все зависит от качества зеркальной поверхности. В силу этого же люди мне не столько интересны сами по себе (хотя бывает — что интересны), но скорей — насколько я сама интересна себе в их присутствии.
Так спокойствие уже зрелого большого поэта, и буйство юной поэта-школьницы суть питаются одной почвой — отражениями от другого. Что еще я тут могу сказать, как эксперт: спектакль номинировался на «Золотую Маску», актриса Яна Савицкая — многогранная и сложная, смешная и пугающая в проявлениях таланта. Но смотреть этот спектакль стоит, все-таки, в привязке к текстам Елены Шварц, зная немножко ее насыщенную на события жизнь и мистические до религиозного порой экстаза стихи (это мне сугубо так видится про экстаз, если что). Спектакль по-своему раскрывает и даже синтезирует первое и второе. Спасибо за внимание.
👍12❤4🌭3🔥1
В середине октября покончил с собой поэт и художник Гавриил Лубнин: положил в сапог нож и упал на него сердцем. Мы с друзьями в этот день написали друг другу, мол, вот и детство наше закончилось. Старшие товарищи, знакомые с ним лично, рассказывали, что в церкви на Старой деревне, где его отпевали, было столпотворение, сложно было попасть внутрь. Интересно, что его короткие иллюстрированные стишки крепко ассоциируются у меня с отрочеством (когда мне было лет 15), а песни с более поздним временем — с юностью, университетом. Как они так разделились в моей памяти — не ясно. Какие-то из этих стишков навсегда запечатались в мозгу и существуют уже в форме присказок.
😢44❤9👍4🫡3
Forwarded from Дружок, это Южинский кружок
В Долгопрудную мы ездили на автобусе. Перейдя шоссе, шли по мосту через пруд, сзади на той стороне, на холме, оставалась церковь, слева был негустой домашний лесок, а держась правой стороны, через сараи мы попадали в барак, где и жил мудрец и наш учитель – Евгений Леонидович Кропивницкий. Мудрец жил, как и подобает мудрецу – в крошечной комнате с печью, в обществе художницы, жены и партнёра по отрешению от жизни и страданиям: старенькой Ольги. Философ писал чудесные стихи:
Приехал толстый гражданин.
Широкоплечий, бородатый…
На небе был ультрамарин
И тучки были как из ваты…
Какой роскошный гражданин,
Широкоплечий, бородатый…
Однако именно Кропивницкий стал родоначальником барачной школы поневоле. Просто ровесника Маяковского (он родился в 1893 году!) судьба забросила в барак, где он, забытый миром и властями, слава богу, выжил. Но увидел чёрный мир бедноты, мир оборванцев и чернорабочих:
У мусорного бака
У стока грязных рек
Голодный как собака,
Оборвыш-человек…
Евгений Леонидович был такой светлый и положительный, что все ужасы быта не смогли его забить. В стихах его неизменно звучат светлые и даже юмористические оттенки.
* * *
Перепечатывая стихи Кропивницкого, я и учился у него. Прямых заимствований в моих стихах того времени (в сборнике «Русское», опубликован в «Ардис-Пресс» в 1979 году) не находится, но идиллически чудаковатая крестьянская, подмосковная какая-то атмосфера стихов из книги «Третий сборник» и книги «Оды и отрывки» – думаю, обязаны некоторыми настроениями своими Евгению Леонидовичу, его Долгопрудной, бараку, пруду, лесу, куда мы с ним ходили гулять, рассуждая, спрашивая, слушая его воспоминания. Мне нравились его цинично-веселые «В ожидании».
Эдуард Лимонов
Приехал толстый гражданин.
Широкоплечий, бородатый…
На небе был ультрамарин
И тучки были как из ваты…
Какой роскошный гражданин,
Широкоплечий, бородатый…
Однако именно Кропивницкий стал родоначальником барачной школы поневоле. Просто ровесника Маяковского (он родился в 1893 году!) судьба забросила в барак, где он, забытый миром и властями, слава богу, выжил. Но увидел чёрный мир бедноты, мир оборванцев и чернорабочих:
У мусорного бака
У стока грязных рек
Голодный как собака,
Оборвыш-человек…
Евгений Леонидович был такой светлый и положительный, что все ужасы быта не смогли его забить. В стихах его неизменно звучат светлые и даже юмористические оттенки.
* * *
Перепечатывая стихи Кропивницкого, я и учился у него. Прямых заимствований в моих стихах того времени (в сборнике «Русское», опубликован в «Ардис-Пресс» в 1979 году) не находится, но идиллически чудаковатая крестьянская, подмосковная какая-то атмосфера стихов из книги «Третий сборник» и книги «Оды и отрывки» – думаю, обязаны некоторыми настроениями своими Евгению Леонидовичу, его Долгопрудной, бараку, пруду, лесу, куда мы с ним ходили гулять, рассуждая, спрашивая, слушая его воспоминания. Мне нравились его цинично-веселые «В ожидании».
Эдуард Лимонов
❤9🔥1
В книге «Видимая сторона жизни» Елена Шварц рассказывает про встречу с Евгением Рейном и большим сумрачным юношей
Однажды поэт Евгений Рейн, живший тогда еще в Ленинграде, пригласил меня на свое чтение. Дело происходило у кого-то дома, как тогда часто бывало — квартира превращалась в сцену и читальный зал одновременно. Я немного удивилась, что все приглашенные оказались женского пола; кроме самого Рейна и большого сумрачного юноши — кажется, хозяина дома, мужчин больше не было.
Это объяснилось, когда Рейн начал читать, но не свои стихи, а якобы Овидия в своем переводе (на самом деле это были вольные вариации на темы Овидия). Выпячивая жирную отвисающую губу, Рейн громко и с пафосом (с каким он читал все) сладострастно вычмокивал разные подробные эротические описания, что в то время казалось диким и непристойным. По мере чтения я поняла, что приглашенные дамы становились участницами какого-то распутинского сеанса, что тамим образом он так или иначе вовлекал каждую в своего рода соитие, желанное или нежеланное. Дамы были всех возрастов, я была, кажется, самой юной, еще школьница.
Мне было крайне неловко, но я старалась не подать виду, чтобы не испортить своей репутации независимого и свободного от предрассудков существа. Время от времени взгляд мой падал на сидящего в кресле огромного юношу, которому, я видела, было неловко так же, как и мне. Во всяком случае, мы с ним одновременно краснели. Как потом выяснилось, это был Довлатов.
Больше я его никогда не видела. Однажды в каком-то письме он написал: я всех люблю, даже… И назвал меня. Когда письмо было опубликовано, некоторые всерьез меня поздравляли как с каким-то отличием. Просто его адресатка ругала меня за что-то, по-видимому, а он примирительно из прекрасного далека любил всех, кто остался в том городе, в той жизни, которая, должно быть, казалась ему прекрасной, потому что — невозвратной.
Однажды поэт Евгений Рейн, живший тогда еще в Ленинграде, пригласил меня на свое чтение. Дело происходило у кого-то дома, как тогда часто бывало — квартира превращалась в сцену и читальный зал одновременно. Я немного удивилась, что все приглашенные оказались женского пола; кроме самого Рейна и большого сумрачного юноши — кажется, хозяина дома, мужчин больше не было.
Это объяснилось, когда Рейн начал читать, но не свои стихи, а якобы Овидия в своем переводе (на самом деле это были вольные вариации на темы Овидия). Выпячивая жирную отвисающую губу, Рейн громко и с пафосом (с каким он читал все) сладострастно вычмокивал разные подробные эротические описания, что в то время казалось диким и непристойным. По мере чтения я поняла, что приглашенные дамы становились участницами какого-то распутинского сеанса, что тамим образом он так или иначе вовлекал каждую в своего рода соитие, желанное или нежеланное. Дамы были всех возрастов, я была, кажется, самой юной, еще школьница.
Мне было крайне неловко, но я старалась не подать виду, чтобы не испортить своей репутации независимого и свободного от предрассудков существа. Время от времени взгляд мой падал на сидящего в кресле огромного юношу, которому, я видела, было неловко так же, как и мне. Во всяком случае, мы с ним одновременно краснели. Как потом выяснилось, это был Довлатов.
Больше я его никогда не видела. Однажды в каком-то письме он написал: я всех люблю, даже… И назвал меня. Когда письмо было опубликовано, некоторые всерьез меня поздравляли как с каким-то отличием. Просто его адресатка ругала меня за что-то, по-видимому, а он примирительно из прекрасного далека любил всех, кто остался в том городе, в той жизни, которая, должно быть, казалась ему прекрасной, потому что — невозвратной.
❤20👍3
Forwarded from internal observer
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Поп-механика" 1995
Сергей Курехин
Опера "Гляжу в озёра синие" (фрагмент)
Сергей Курехин
Опера "Гляжу в озёра синие" (фрагмент)
❤19🔥6🫡4👍2🌭2
Актуальное: Горбачев в виде индийской женщины. Владислав Мамышев-Монро, 1989 год.
Беспрецедентный случай «вольного» обращения с портретом главы государства стал для независимых мировых СМИ и широкой публики символом перестройки и гласности. Сама возможность не скрывать это произведение, распространившееся по миру без специальных усилий художника, и то, что он не был наказан за хулиганское изображение президента огромной страны, — стало свидетельством кардинальных перемен в ранее «закрытой» и консервативной стране. Для самого же автора, по его словам, создание портрета Горбачева в образе индийской женщины являлось не только и не столько политическим жестом, сколько очередной сменой мужского знака на женский, трансформацией согласно авторской системе координат: «... портрет Горбачева был как раз таким проявлением полного и самозабвенного игнорирования политики и политиков. На первый план я там вывел декоративные и гендерные аспекты, а не политические»
Метод декоративно-гендерной трансформации политических деятелей СССР развился в другой серии художника «Политбюро».
Беспрецедентный случай «вольного» обращения с портретом главы государства стал для независимых мировых СМИ и широкой публики символом перестройки и гласности. Сама возможность не скрывать это произведение, распространившееся по миру без специальных усилий художника, и то, что он не был наказан за хулиганское изображение президента огромной страны, — стало свидетельством кардинальных перемен в ранее «закрытой» и консервативной стране. Для самого же автора, по его словам, создание портрета Горбачева в образе индийской женщины являлось не только и не столько политическим жестом, сколько очередной сменой мужского знака на женский, трансформацией согласно авторской системе координат: «... портрет Горбачева был как раз таким проявлением полного и самозабвенного игнорирования политики и политиков. На первый план я там вывел декоративные и гендерные аспекты, а не политические»
Метод декоративно-гендерной трансформации политических деятелей СССР развился в другой серии художника «Политбюро».
❤16👍7