Эрик Булатов. Наташа

Рисунок Юрия Мамлеева, оставленный в подарок Виктору Пивоварову.

Из могильного синего Мрака
Вышел Он — Неживой Идиот...

От добродушного Мамлеева еще никто не уходил без ласкового слова или теплого подарка.

Из одного давнишнего интервью Мамлеева:

— Вас любил Егор Летов...
— Да. Он пригласил нас на концерт, там он такое творил, а за кулисами предстал тихим, нежным человеком.

За праздничным столом на фото: Егор Летов, Мария Мамлеева и Юрий Мамлеев.

Кривулин шел на филфак с дипломной работой о поэзии Анненского, остановился на набережной, положил папку на парапет и случайно столкнул в воду. Папка канула в Неве, а до защиты диплома оставалось несколько дней.
Машинистка, которая согласилась срочно перепечатать работу, предупредила, что клавиша «к» у нее западает, поэтому вместо «к» она будет печатать «х». Витя успел выправить часть текста, но больше половины осталось в первозданном виде.
Оппонентом на защите был Холшевников, он похвалил работу, особо отметив главу «Тема мухи в поэзии Анненского»: студент открыл новый аспект в творчестве Анненского, нашел аналогии в стихах других поэтов («О, мухи, мухи!», «Мухи, вы, мухи...», «Горькие мухи мои!» и т. д.).
Холшевникова и на этот раз не подвело чувство юмора, а работа была действительно хорошей и получила высший балл.

Из воспоминаний Елены Игнатовой.

Уже декабрь, а снега нет
И грязь все продолжается,
И ноги разъезжаются.
Настал декабрь, а снега нет —
И каждый раздражается,
Ругается, что снега нет.
И снега дожидается.
Когда же снег? — А снега нет
И грязь все продолжается.

Евгений Кропивницкий, 1939 (!)

Илья Кабаков. Купание красного коня

Однажды, придя из школы домой, я шла по коридору комнаты, задумчиво потряхивала дверным ключом, и вдруг от его позвякиванья и в такт ему стали появляться слова. Я вошла в комнату, легла на кровать прямо в школьной форме (коричневое платье, черный фартук) и стала прислушиваться к словам, всплывающим изнутри, и стучать ключом, отбивая ритм по железным столбикам кровати, увенчанным стальными шарами. И всю последующую жизнь я провела в этом состоянии — ожидания звенящих слов...

Когда я впервые попыталась писать стихи, лет в двенадцать, я пошла по неправильному пути. В чем заключалась эта неправильность — не знаю, неправда в них была, что ли. Когда я их сочинила, меня стало страшно рвать, и долго было противно даже думать о стихах. Пока они сами внутри не нашли нужного источника. Он открылся от звяканья ключа о что-то металлическое. И всю жизнь потом я была, наоборот, счастлива, когда они сочинялись, и болела, когда не было вдохновения. Если бы мне не стало тогда плохо, может быть, я лгала бы всю жизнь и зачахла бы.

Из воспоминаний Елены Шварц.

Павел Пепперштейн. Пикассоиды из серии «Воскрешение Пабло Пикассо в 3111 году».

Неделю назад я сходил на примечательный моноспектакль по как бы следам поэта Елены Шварц. Дело было в кабаре, в Питере. Ну, я из Питера и представляю, что все подписчики тоже из Питера. Сходил и совсем забыл (ошарашенный силой искусства или силой водки, а, вероятно, — синергетическим эффектом их смешения), что я театральный критик. А потом как вспомнил. И сейчас вам, коллеги, все тут изложу.

Весь театральный текст построен на текстах Шварц (она вела записи, фиксировала важные впечатления), которые потом вошли в книгу «Видимая сторона жизни». Спектакль по-этому называется так же (фотографии черно-белые, но спектакль был цветной).

Мне кажется, что самое подходящее состояние для правильного переживания этого спектакля следующее: вы Хантер Томпсон в «Страхе и ненависти» где-то в середине повествования. То есть все, что вы слышите или чувствуете материализуется в самые невероятные мороки тут же и незамедлительно. Во-первых, это состояние нивелирует неловкость от окружающих. Не от актера (он один), а именно от зрителей, так как вы по факту сидите с ними в одном баре и таращитесь друг на друга, перемигиваетесь, коммуницируя мимикой или даже напрямую что-то обсуждая. Во-вторых, это состояние необходимым образом сглаживает склейки-переходы между сценами-текстами, потому что книжка Шварц — это по сути своей набор из коротких вспышек, воспоминаний и фантазий (про болезни, гастроли, детство, милицию или бога), часто интимных, разрозненных и потому не скрепляющихся в один нарратив. Состояние Томпсона и призвано как бы объединить эти лоскуты в единое полотно.

И я был готов, и пил я водку, и пил заранее, то есть подошел ответственно. И впечатления, конечно, — не то, что нужно описывать в заметке театрального критика, здесь мы сфокусируемся на методе (о нем уже сказано выше) и на синопсисе (тут сложней). Мне кажется, можно сформулировать (так, конечно, нельзя никогда делать, но для поста в телеграме можно) какой-то замковый камень мысли во всем тексте спектакля, который как бы и принял на себя самую большую нагрузку, и во круг которого одновременно закрутилось повествование, повествование как бы обрамляющее его. И вот этот текст:

Не боясь впасть в богохульство — потому что богохульство есть умолчание — спрошу: что есть Великий Четверг как не скандал? В бытовом, конечно, аспекте — только его я касаюсь здесь. Представьте, вы пришли в гости, вдруг один из гостей почему-то выражает желание вымыть ваши ноги, потом говорит, что один из присутствующих предаст его, и в конце концов, указывая на стол, говорит, что это вино — его кровь, а хлеб — тело. Нужно быть по-апостольски зрячим, чтобы во всем этом внешне абсурдном увидеть истину и свет, а не истерику и безумие. Ничего великого не бывает без скандала.

Мне видится, если говорить окончательно серьезно, что скандал во многом характеризует, если не творчество, то жизнь Елены Шварц (но связи тут не разорвать). «Видимая сторона жизни» (книга) вспоминает про споры с Ахматовой, скандалы с Вампиловым, столкновения с целой толпой второстепенных персонажей, от которых героиня отстраивается в своих буйственных порывах. Позднее и в другой книге Шварц заметит:

Я стала гораздо спокойнее в общении с людьми, когда поняла, что можно смотреть в них, как в зеркало, и дать им смотреть в себя так же. Но все зависит от качества зеркальной поверхности. В силу этого же люди мне не столько интересны сами по себе (хотя бывает — что интересны), но скорей — насколько я сама интересна себе в их присутствии.

Так спокойствие уже зрелого большого поэта, и буйство юной поэта-школьницы суть питаются одной почвой — отражениями от другого. Что еще я тут могу сказать, как эксперт: спектакль номинировался на «Золотую Маску», актриса Яна Савицкая — многогранная и сложная, смешная и пугающая в проявлениях таланта. Но смотреть этот спектакль стоит, все-таки, в привязке к текстам Елены Шварц, зная немножко ее насыщенную на события жизнь и мистические до религиозного порой экстаза стихи (это мне сугубо так видится про экстаз, если что). Спектакль по-своему раскрывает и даже синтезирует первое и второе. Спасибо за внимание.