Сновидения обитают в пространстве не-логики, они находятся за пределами любой экономики полезности. Они таинственны, неуловимы, загадочны. Они кажутся отрывочными, неосязаемыми, ускользающими. Сновидения подобны театру абсурда, своего рода моноспектакль для единственного зрителя. У разговора сон заимствует склонность к отклонениям от темы и отсутствие какой-либо цели, а у созерцания — незаинтересованность, сдержанное удивление и ауру чувственных ощущений. Сновидение разворачивается в уединении, но всё же является диалогом с кем-то, потому что уже с самого рождения селф развивается в социальном измерении, еще до того, как бессознательное станет языковым бессознательным и появится проблеск самосознания.

Сновидение состоит из фигур и образов, которые не высказывают истину, а показывают ее, приближают к ней, позволяют заметить ее боковым зрением. Образы сновидений не поддаются определению, они принадлежат скорее к области чувств, чем к области значений. Именно поэтому они сопротивляются «хватке» языка. Возможно, лишь кинематограф и поэзия способны в какой-то мере воспроизвести присущие сновидению визионерскую природу, синкретизм функционирования и изначальную многозначность.

Кошмарный сон указывает на то, что психика с трудом справляется со своей функцией переваривания, но тем не менее продолжает делать попытки и старается устранить препятствие. Все зависит от того, удастся ей это или нет.
Можно представить градиент, который простирается от полностью удавшегося (и поэтому забытого) сна → к запомнившемуся сновидению → к рассказанному сну (своего рода протокошмару) → к кошмару → к галлюцинозу → к галлюцинации, то есть градиент всё более тяжелых дисфункций способности сновидеть-мыслить. Мы не помним удавшееся сновидение, так же как не ощущаем процесс пищеварения, когда он протекает без проблем. Запомнившийся сон — это незавершенный продукт, требующий дополнительной психической работы. Однако, как и во многих других кризисных ситуациях, затруднение превращается в бесценную возможность в том случае, если мы действительно проделываем эту работу и возвращаемся к образам сновидения снова и снова, подобно тому, как перечитываем строки стихотворения, которые нас трогают. Поэтому, наряду с идеей о том, что забытое сновидение считается удавшимся, не будет противоречием утверждать, что способность сновидеть и помнить сновидение дает важнейший импульс психической интеграции (Ogden, 2001).

Опираясь на концепцию Биона о сно-видении как на теоретический контекст и рассматривая феномены кошмаров и ночных ужасов как метафоры двух широких категорий психологического функционирования, мы можем теперь приступить к системному исследованию элементов краткого утверждения, которое я сформулировал ранее относительно моего понимания психоанализа.

Начнем сначала. Человек обращается к психоаналитику, потому что испытывает эмоциональную боль, которую он, сам того не ведая, либо не способен сновидеть (то есть не способен выполнять бессознательную психологическую работу), либо он настолько обеспокоен тем, что ему снится, что его сновидения прерываются. В той степени, в которой человек не может сновидеть свой эмоциональный опыт, он не способен измениться, вырасти или стать каким-то иным, отличным от того, кем он был раньше.

Можно сказать, что некоторые пациенты, обращающиеся к аналитику, страдают от (метафорических) ночных ужасов. Сами того не осознавая, они ищут помощи в сно-видении своих неприснившихся и пока не поддающихся сно-видению переживаний. Неприснившиеся сны таких пациентов сохраняются неизменными, как отдельные очаги (или обширные зоны) психоза (Bion, 1962a) или как аспекты личности, в которых опыт исключен из психологической обработки. К числу расстройств, характеризующихся таким исключением, относятся психосоматические расстройства и тяжелые перверсии (de M’Uzan, 1984); аутистическая замкнутость в телесных ощущениях (Tustin, 1981); «диз-аффективные» состояния (McDougall, 1984), при которых пациенты не могут «считывать» свои эмоции и телесные ощущения; и шизофреническое состояние «не-опыта» (Ogden, 1982), при котором пациент с хронической шизофренией атакует собственную способность придавать значение своим переживаниям, тем самым делая эмоциональные переживания взаимозаменяемыми. При расстройствах, связанных с психическим исключением, мышление пациента в значительной степени носит оператуарный характер (de M’Uzan, 1984).

Других пациентов, обращающихся к аналитикам, можно рассматривать как людей, страдающих от (метафорических) ночных кошмаров, то есть от снов, которые настолько пугают, что прерывают психологическую работу, связанную со сно-видением, происходящую как во сне, так и в бессознательном сно-видении наяву. (Выражение Фроста (Frost, 1928) «прерванный крик» из его стихотворения «Познавший ночь» кажется особенно подходящим для описания ночного кошмара⁶.) Пациент, проснувшийся от ночного кошмара, достиг пределов своей способности сновидеть самостоятельно. Ему нужна психика другого человека — «того, кто уже познал ночь», — чтобы помочь ему сновидеть еще не приснившийся аспект его кошмара. («Еще неприснившийся сон» — это невротическое или иное непсихотическое явление; не поддающийся сно-видению сон — это психотический или связанный с психическим исключением феномен.) Невротические симптомы, проявляющиеся у пациентов с прерванными сновидениями, — это статичные дублеры эмоционального переживания, которое пациент не может сновидеть.

Подобно эстетическому объекту, сновидение непрерывно работает над воссоединением психического и телесного в субъекте. Аналогичным образом способность матери к rêverie, то есть проявление ее альфа-функции, с момента рождения помогает младенцу обрести целостность на физическом и психическом уровнях, вселить психику в тело.

Как родители своих детей, даже борясь за сохранение нашего родительского авторитета, мы позволяем нашим детям «убивать» себя, дабы не «умалять их». В мифе об Эдипе Дельфийский оракул сообщает Лаю и Иокасте, что их сыну суждено убить своего отца. Ужас этого пророчества в современных терминах эквивалентен тому, как если бы в больнице предупреждали каждую пару, входящую в акушерское отделение, что ребёнок, который вот-вот родится, однажды убьёт их. Лай и Иокаста пытаются избежать такого исхода, убив своего ребёнка. Но они не могут заставить себя совершить убийство собственными руками. Они отдают Эдипа пастуху, которому велено оставить младенца в лесу умирать. Поступая так, Лай и Иокаста бессознательно вступают в сговор с целью собственного убийства. Они создают для своего ребёнка возможность не только выжить, но и вырасти, чтобы убить их.

Дилемма, с которой столкнулись Лай и Иокаста, — это дилемма, разделяемая не только всеми родителями, но и всеми аналитиками, когда мы начинаем анализ с новым пациентом. Начиная анализ, мы, как аналитики, запускаем процесс, в котором пациент — если всё пойдёт хорошо — внесёт свой вклад в наше умирание. Чтобы всё прошло хорошо, мы должны позволить нашим пациентам «убить» себя, дабы не «умалять их» — например, обращаясь с ними как с менее зрелыми, чем они есть на самом деле, давая ненужные советы, используя нежелательные поддерживающие интонации и предлагая интерпретации, которые подрывают способность пациента мыслить рефлексивно и глубоко самостоятельно. Стремление не умалять своих детей (и своих пациентов) включает в себя не пассивную покорность старению и смерти, а жест активной любви, повторяющийся снова и снова, в котором человек уступает своё место в нынешнем поколении, чтобы с грустью и гордостью занять своё место среди тех, кто находится в процессе превращения в предков. Сопротивление тому, чтобы занять своё место в качестве части ушедшего поколения, не остановит смену поколений, но оставит ощущение отсутствия в жизни детей и внуков — отсутствия там, где их предки при других обстоятельствах могли бы быть высокоценным присутствием. [Левальд говорил своему коллеге Брайсу Бойеру, что не смог бы написать эту работу до того, как стал дедушкой].