Бион (Bion, 1962b) утверждает, что сфера деятельности аналитика заключается в том, чтобы «учиться на эмоциональном опыте», совместно проживаемом аналитической парой в сессии. Теория трансформаций (1965) предлагает способ наблюдения за феноменами в этой области, позволяя аналитику определить, какого рода эмоциональный опыт он переживает.

Принимая эту точку зрения, аналитик может проводить наблюдения, зная, что «наблюдаемые факты искажаются самим актом их наблюдения», поскольку рабочим инструментом служит его собственная психика, подверженная тем же психическим колебаниям, что и у его пациентов. Именно соприкасаясь с этими колебаниями, аналитик формулирует свою версию понимания текущего эмоционального переживания. Таким образом, он отказывается от своей позиции авторитета и носителя знаний и от притязаний на абсолютное понимание психических явлений. На мой взгляд, именно в этом смысле Бион (Bion, 1965) «осмелился потревожить» привычные устои. Он ввел в аналитическое поле представление об аналитике как о человеке в «движении», «активном», откликающемся на динамику любого живого контакта. С точки зрения теории трансформаций, любое движение — аналитика или пациента — рассматривается как звено в цепи последовательных движений, возникающих из взаимодействия в аналитической паре с момента начала сессии. Трансформации аналитика происходят в этом поле тогда, когда невозможно придать определенное значение тому или иному феномену, переживаемому в отношениях. В таком случае он может лишь предложить пациенту свою личную трансформацию как одну из многих возможных точек зрения на материал.

Участие аналитика в сессии пронизано элементами его собственной личности, багажом, который он накопил за свою жизнь, интуицией, приобретенной во время психоаналитического обучения, и опытом собственного анализа.

Мужик уезжает в командировку и просит друга присмотреть за его квартирой. Возвращается и слушает отчёт.

— Устроился я, значит, на чердаке соседнего дома, смотрю в бинокль. Ровно в девять вечера твоя жена выходит в прихожую, открывает дверь. Заходит какой-то усатый грузин с букетом роз. Они поужинали при свечах, потанцевали под телевизор. Потом он отнёс её на руках в спальню и выключил свет.

— А дальше, дальше-то что было?

— Так я же говорю — свет выключили. Дальше я не видел.

— Опять эта проклятая неопределённость!

Гротстейн (Grotstein, 1981, 1983) опирался на теорию Биона об одновременном функционировании психотических и непсихотических частей личности, чтобы построить «двухвекторную модель» психики, в которой опыт воспринимается не как единый, а как наложение двух или более отдельных переживаний, порождаемых автономными суборганизациями личности. Только посредством интеграции различных эмпирических точек зрения создается иллюзия единого опыта, подобно тому как интегрированное зрительное поле с визуальной глубиной достигается за счет интеграции слегка отличающихся зрительных образов, воспринимаемых отдельно каждым глазом.

Луис — шестилетний аутичный ребенок. По словам родителей, он не устанавливает никаких контактов с внешним миром. Его отец, высокий мужчина внушительного вида, говорит, что сын реагирует только тогда, когда ему тщательно облизывают лицо. Он замечает, что Луис при этом выказывает признаки радости и удовольствия и может долго поддерживать контакт с отцом, пока его не начинает беспокоить количество слюны на лице. Тогда Луис останавливается, вытирает лицо и быстро возвращается, ожидая продолжения. Родители также заметили, что Луис нечувствителен к боли. Он часто причиняет себе боль, но никак не реагирует. Педиатр посоветовал им протирать тело Луиса грубой губкой, чтобы повысить чувствительность кожи. Со временем реакции стали постепенно возникать. Также его родители упоминают, что Луис мочится в любую емкость, которая попадается ему под руку, где бы он ни находился, а затем выпивает содержимое. Он также часто ест собственные фекалии.

Ана становится более открытой, возможно потому, что больше не чувствует себя одинокой. Ее аутистический барьер стал более проницаемым, и Ана начинает функционировать на другом уровне. Она входит в «другое состояние» и чувствует себя достаточно воодушевленной, чтобы «разморозить» или, возможно, «очеловечить» свой внутренний мир. Она может обрести существование без чувства уязвимости. Ана начинает исследовать свои страхи, когда, например, говорит: «Я подумала, что вы можете расстроиться из-за моего раннего прихода… Я подумала, что могу вам мешать и что мне не следовало оставаться». Отношения между аналитиком и пациенткой изменились. Теперь в них возникают феномены, связанные с проективной идентификацией, проективными трансформациями. Но можно также заметить элементы галлюциноза, трансформации в галлюциноз. Аналитик и пациентка встречаются в другой сфере — в психотической, а не аутистической.

Та же процедура действует и в отношении желаний: я избегаю потворствовать желаниям и пытаюсь выбросить их из головы. (Недостаточно пытаться делать это на сессии, поскольку уже слишком поздно: привычке желать не следует позволять разрастаться.) Например, считаю серьезным недостатком желать наступления конца сессии, или недели, или завершения работы с пациентом в целом; аналитической работе мешают также желания, связанные с исцелением, благополучием и будущим пациента, если позволять этим желаниям проникать в сознание. Такие желания разрушают способность аналитика анализировать и приводят к прогрессирующему ухудшению его интуиции.

Существуют различия между свободными ассоциациями и rêverie. Последнее характеризуется непосредственным контактом с пиктограммой, которая образует онейрическое мышление наяву. Оно возникает раньше интерпретации и каким-то образом побуждает или подсказывает ее.

С клинической точки зрения, понятие близости нельзя считать достигнутым раз и навсегда. Слова «мы достигли близости» звучат как старое доброе «и жили они долго и счастливо» из сказки, которой убаюкивают детей, но они ничего не рассказывают об эмоциональных бурях, свойственных любым человеческим отношениям. Как и другие понятия, такие как сеттинг, перенос, эмпатия, близость может быть очень полезным инструментом, если только не пытаться превратить ее в нечто зафиксированное, овеществленное. Если же она, напротив, остается динамичным, изменчивым и непреднамеренно приходящим измерением, она может показывать состояние аффективной проницаемости аналитической пары в каждый момент времени.

Близость формирует ту область контакта, которая позволяет нам заставить внутренние струны пациента вибрировать от наших комментариев или интерпретаций. Она представляет собой совместно проживаемое состояние относительной внутренней свободы, более проницаемое для предсознательных и бессознательных коммуникаций, которые делают возможными процессы субъективации, сновидения и переваривания непереработанных травм.

К участию в этом коллективном издании я пригласил тех коллег, с кем чувствую наибольшую близость в отношении стиля работы, теоретической и клинической позиции и уважения к человеческим судьбам. Для меня большая честь и радость делить с ними эти страницы, на которых мы излагаем наше понимание психоанализа.

Стефано Болоньини не нуждается в представлении, поскольку он возглавлял Международную психоаналитическую ассоциацию (IPA) и Итальянское психоаналитическое общество (SPI) и остается одним из самых известных итальянских психоаналитиков в мире. Для меня он главная теоретическая и клиническая опора. Его работы об эмпатии и интерпсихическом взаимодействии легли в основу моих размышлений о близости, приведенных в этом сборнике.

Джанни Белья — один из самых мудрых и добрых людей, которых вы можете встретить в своей жизни. Щедрость, с которой он делится рассказом о своем аналитическом путешествии вместе с пациентом Серджио, дарит нам одно из наиболее развернутых клинических описаний модели поля, когда-либо созданных. Он является действительным членом SPI.

Моника Бомба — тонкий исследователь и глубокий клиницист, любознательный и неутомимый. Представленная ею работа демонстрирует, как опыт внимательного психоаналитика может оказать влияние и на клиническую практику в психиатрическом стационаре. Моника — ассоциированный член SPI и научный секретарь Миланского центра психоанализа.

Полина Черкас — единственная неитальянская участница этого сборника. Это жизнерадостная и талантливая молодая девушка, специалист по индивидуальному и групповому анализу. Она выросла и получила образование в Москве, а несколько лет назад эмигрировала в Израиль. Выслушав от нее лично историю работы «аналитика под бомбами» во время недавнего конфликта между Израилем и Ираном, я предложил ей сопроводить ее проникновенное свидетельство моими размышлениями об уязвимости аналитика.

Витторио Гонелла, чуткий детский психотерапевт и мой близкий друг, сочетает в себе способность к глубокому и заботливому слушанию с неподдельной страстью к рок-музыке. Его коллекция дисков поистине необозрима. Из множества его прекрасных текстов, в которых он объединяет рок-музыку и психоанализ, я выбрал для книги тот, который рассказывает об уязвимости такой культовой фигуры, как Джим Моррисон. Витторио состоит в Итальянском обществе психоанализа и психотерапии имени Шандора Ференци.

Элена Морганти, миланский психолог, проходящий обучение в Адлерианской школе психотерапии, на протяжении года еженедельно совершала долгие поездки из своего города, где у нее напряженная работа и прекрасная семья, в мой кабинет в Модене, чтобы дышать очаровавшей ее атмосферой итальянского и международного психоанализа.

Стефано Туньоли — мой драгоценный друг, с которым нас на протяжении пятнадцати лет объединяет страсть к популяризации психоанализа. Организовав десятки семинаров, конференций и встреч с несколькими тысячами участников, мы выдвинули теорию, которая легла в основу популяризации психоанализа. Применяя модель поля к «популяризаторским сессиям», мы намерены проводить мероприятия, не только информирующие аудиторию, но и дающие возможность пережить опыт психоаналитического слушания. Стефано — ассоциированный член SPI.

Никто не должен становиться аналитиком или врачом, если он не готов заплатить за это цену. Другими словами, «если не выносишь жара, держись подальше от кухни». Как только вы захотите помочь представителям нашего рода, будь то мужчины или женщины, вы окажетесь в беде. Неважно, насколько вы больны, насколько устали, насколько психически или физически нездоровы, вы должны соблюдать дисциплину. Я привел пример того, как разозлился на пациента. Это не обманет пациента. Это нехорошее поведение со стороны аналитика — он должен продолжать вести себя цивилизованно.

Возьмем более экстремальную ситуацию: офицер во время войны, чьи солдаты напуганы и хотят убежать. У офицера нет привилегии бежать вместе с ними. Его привилегия — оставаться там, где он есть, даже если это будет стоить ему жизни. Это может показаться преувеличенной метафорой вашей завтрашней сессии с пациентом. Но я так не считаю. Я думаю, этот аспект просто скрыт, потому что кабинет психоаналитика удобный, у него хорошая еда и так далее. Но он может быть настолько перегружен шумом — опять же метафорически, — что становится трудно хоть что-то расслышать. Шум исходит изнутри — гипотезы о телесных болезнях, гипотезы об аналитических теориях — бесконечное множество. Все они издают такой шум, что трудно расслышать, что говорят тело и психика пациента. Я попытался сформулировать это довольно грубо: нужно освободить наш ум от памяти и желаний, чтобы шум, производимый нашим обучением, подготовкой и прошлым опытом, был сведен к минимуму. Таким образом, вы получаете максимально широкий обзор. Затем вы можете начать слышать или чувствовать что-то, что, если бы это было воспаление, заставило бы вас сузить фокус до области поражения, чтобы вы могли рассмотреть это болезненное место. Если ваш пациент позволит вам достаточно часто его видеть, если он позволит вам хранить молчание, если он позволит вам быть несведущим, тогда вы, возможно, сможете увидеть, что это за болезненное место — находится ли оно в психике или в теле.

Для ясности я приведу пример, который звучит как преувеличение, но, насколько мне известно, является реальным случаем. Мать, будучи беременной, подверглась ужасающему испытанию. Какие изменения давления произошли в околоплодных водах, я могу только догадываться. И как эти изменения давления будут восприняты зрительными и слуховыми ямками, я не знаю. Я всё еще допускаю возможность того, что эмбрион, обладающий всеми умственными и физическими задатками, может преждевременно подвергнуться переживанию, которое он не может вынести. Реальный случай, с которым я столкнулся, произошел с моим пациентом с тяжелыми симптомами. Когда он был доношенным плодом, в спальню вошел мужчина. Он убил отца, мать и троих детей, что вызвало преждевременные роды этого доношенного плода. Ребенок вырос и узнал... и что же он знал? Я не знаю. Но все утверждали, что ребенок ничего об этом не знал, что ему никогда не рассказывали об этом ужасающем событии. Когда я познакомился с пациентом, все его отвергали, включая приемных родителей. Пациент не видел никаких снов. После аналитического опыта со мной ему стало — и все были с этим согласны — бесконечно хуже. У него появились ужасающие сны; он был преступником; он ненавидел любого мужчину или женщину, с которыми ему приходилось иметь дело; он угрожал убийством и самоубийством. Естественно, его оградили от дурного влияния аналитика; очевидно, анализ шел по ложному пути, и аналитик тоже. Так что я больше ничего не мог сделать.