Возвращаясь к завтрашней сессии: всё, что вам нужно сделать, это дать зародышу мысли шанс. Вы наверняка будете возражать против этой мысли; вы наверняка пожелаете, чтобы она соответствовала какой-нибудь дорогой вашему сердцу психоаналитической теории, чтобы, если бы вы сказали о ней какому-нибудь другому психоаналитику, он увидел бы в ней соответствие психоаналитической теории или теориям вашего супервизора или вашего аналитика. Но этого недостаточно для того, что вы говорите самому себе. Поэтому — и это действительно центральный момент, но очень трудный — вы должны осмелиться думать и чувствовать всё, что вы думаете или чувствуете, независимо от того, что думает по этому поводу ваше сообщество или ваше профессиональное Общество, или даже что вы сами думаете по этому поводу.

Мариета приходит и, прежде чем войти в кабинет, спрашивает меня: «Там есть еще мандарины?». Она указывает на соседское дерево, имея в виду предыдущую сессию, во время которого она сорвала оттуда мандарины и съела их. Она приносит предмет, который обычно находится в приемной, и говорит, что это подарок для меня, а потом добавляет, что его сделала мама и передала для меня.
Я говорю ей, что она захотела сделать мне подарок.

Войдя в кабинете, она начинает провоцировать меня, делает вид, будто собирается ударить меня этим подарком. Мариета выходит, чтобы принести мандарин. Вскоре она возвращается без него и говорит: «Я тебя ударю». Затем она начинает пинать меня, а позже снова приносит предмет из приемной, утверждая , что это подарок от ее матери, который она отправила почтой из Австралии, попросив передать мне.

В кабинете я пытаюсь донести до нее что-то о ее разочаровании из-за того, что она не «находит» то, что хочет, «мать-мандарин», которая далеко от нее. Я вязну в мыслях, мне трудно думать.

Через некоторое время, немного успокоившись, она с любопытством спрашивает меня: «Селия, ты знаешь что такое жуа? Дикое жуа? Она показывает мне на свою ногу и говорит: «У меня в ноге заноза». Затем продолжает: «Мне рассказал дядя... Жуа — это растение, высокое, вот такое [показывает рукой его высоту], у него куча шипов, и оно тебя ранит, если ты близко к нему подойдешь».

Я слышу это и чувствую легкое недоумение, потому что, хотя Мариета не осознавала этого, я заметила, что с самого начала сессии была в контакте с этим «диким Жуа» .

Она пытается ударить меня, а потом обливает водой. Я чувствую сильное раздражение, но быстро прихожу в себя и говорю: «Я вижу в тебе ту самую “дикую Жуа”, с которой ты меня познакомила. У нее в середине Мариета-цветок, — Мариета, одной рукой она приносит мне подарки, а другой забирает их, потому что вокруг цветка есть шипы, которые ранят. Она хочет меня порадовать , быть со мной рядом, но шипы мешают этому».
Она насмехается над моими словами и кричит: «Заткнись, тупица!», а затем продолжает меня толкать.
Я говорю ей: «Ты не знаешь, как быть со мной рядом, как опереться на меня».

Она реагирует очень бурно и говорит: «Боже упаси!» Затем абивается за диван и тихонько лежит на полу. Через некоторое время Мариета подходит к своему ящику и видит там мандарин, оставшийся с предыдущей сессии.

Девочка с иронией говорит: «Ты думала, я не съем мандарин? Вот, пожалуйста!» Она садится на невысокую стенку в кабинете, чистит маленький мандарин и показывает его мне. Затем приговаривает: «Абракадабра! Будь милой, милой, милой, очень милой». Мариета разламывает мандарин на дольки, одну берет себе, а другую предлагает мне. (Выражение ее лица изменилось; она стала намного милее.)

Я говорю ей: «Ты нашла то, что искала с самого начала. Селию-мандарин, которая становится милой, когда говорит с тобой».

Мариета спускается со стены, и я говорю, что сессия подошла к концу. Она просит поиграть с ней во что-нибудь, прежде чем она уйдет. И мы играем: хлопаем друг другу по ладошкам и одновременно поем песенку.

Я говорю ей, что она не хочет уходить, что она хотела бы, чтобы мы обе остались здесь, и что, похоже, она наконец нашла способ быть со мной рядом.

Педро ждет в приемной вместе со своей матерью. Он охотно заходит со мной в кабинет, спокойно садится за стол и продолжает рисовать и рассказывать истории, как делал на предыдущих сессиях. Он рисует короля (см. рисунок) со скипетром, а затем трон и подушку. Я проявляю интерес к его занятию, и он застенчиво поясняет, что он делает. Сбоку Педро изображает солдата, который в два раза больше короля.

Он говорит: «Они болтают друг с другом». Похоже, Педро не очень заинтересован в контакте. Он заключает рисунок в круг, добавив дворец, и оживленно объясняет: «Король приказывает солдату устранить утечку. Труба лопнула, и произошла утечка». Он рисует несколько синих «капель», символизирующих воду.
Я говорю ему: «Ты нарисовал короля-Педро и солдата-Селию; я думаю, что король-Педро хочет, чтобы солдат-Селия устранила утечку, то есть все мысли, которые твоя маленькая головка не может вместить и которые в итоге выливаются наружу».

Он смеется и говорит, что думал, что из этого не получится никакой истории, но она получилась.

Бион (Bion, 1962b) утверждает, что сфера деятельности аналитика заключается в том, чтобы «учиться на эмоциональном опыте», совместно проживаемом аналитической парой в сессии. Теория трансформаций (1965) предлагает способ наблюдения за феноменами в этой области, позволяя аналитику определить, какого рода эмоциональный опыт он переживает.

Принимая эту точку зрения, аналитик может проводить наблюдения, зная, что «наблюдаемые факты искажаются самим актом их наблюдения», поскольку рабочим инструментом служит его собственная психика, подверженная тем же психическим колебаниям, что и у его пациентов. Именно соприкасаясь с этими колебаниями, аналитик формулирует свою версию понимания текущего эмоционального переживания. Таким образом, он отказывается от своей позиции авторитета и носителя знаний и от притязаний на абсолютное понимание психических явлений. На мой взгляд, именно в этом смысле Бион (Bion, 1965) «осмелился потревожить» привычные устои. Он ввел в аналитическое поле представление об аналитике как о человеке в «движении», «активном», откликающемся на динамику любого живого контакта. С точки зрения теории трансформаций, любое движение — аналитика или пациента — рассматривается как звено в цепи последовательных движений, возникающих из взаимодействия в аналитической паре с момента начала сессии. Трансформации аналитика происходят в этом поле тогда, когда невозможно придать определенное значение тому или иному феномену, переживаемому в отношениях. В таком случае он может лишь предложить пациенту свою личную трансформацию как одну из многих возможных точек зрения на материал.

Участие аналитика в сессии пронизано элементами его собственной личности, багажом, который он накопил за свою жизнь, интуицией, приобретенной во время психоаналитического обучения, и опытом собственного анализа.