Редакторское

Томас Огден — о том, что такое психоанализ (краткая, или, как он сам называет, предельно лаконичная версия).

Эта глава посвящена искусству психоанализа как процессу, изобретающему себя по мере своего развития. Психоанализ — это живой эмоциональный опыт. Как таковой, он не может быть переведен, переписан, записан, объяснен, понят или передан словами. Что есть, то есть. Тем не менее, я полагаю, что об этом живом опыте можно сказать кое-что ценное для осмысления некоторых аспектов происходящего между аналитиками и их пациентами в процессе психоанализа.

В своих размышлениях — а они часто приходят в процессе письма — я считаю полезным на первых порах минимальным количеством слов в попытке уловить самое главное. Мой опыт подсказывает, что в психоаналитическом тексте, как и в поэтическом, сжатость слов и значений использует мощь языка, чтобы намекнуть на то, что не может быть высказано прямо. В этой главе я начну с предельно лаконичного изложения того, как я понимаю аналитический процесс, а затем детально раскрою этот концентрированный набор идей. Поскольку все элементы моего понимания психоанализа неотделимы друг от друга, в этой главе есть множество моментов, когда я отклоняюсь от изначально последовательного повествования, то возвращаясь назад, то забегая вперед. (Возможно, это отчасти отражает природу развития самого аналитического опыта.) В заключение я представлю подробное описание случая, когда мы с пациентом обрели способность мыслить, говорить и сновидеть (ранее) неприснившиеся и прерванные сны.


Человек обращается к психоаналитику, потому что испытывает эмоциональную боль, которую он, сам того не ведая, либо не способен сновидеть (то есть не способен выполнять бессознательную психологическую работу), либо настолько обеспокоен тем, что ему снится, что его сновидения прерываются. В той степени, в которой человек не может сновидеть свой эмоциональный опыт, он не способен измениться, вырасти или стать каким-то иным, отличным от того, кем он был раньше. Пациент и аналитик в рамках психоаналитической ситуации участвуют в эксперименте, направленном на создание условий, в которых анализант (при участии аналитика) становится более способным сновидеть свои неприснившиеся и прерванные сновидения. Сновидения пациента и аналитика являются одновременно их собственными сновидениями (и reverie), а также третьего субъекта, который одновременно является и каждым из них, и ни одним из них.

Аналитик, участвуя в сно-видении неприснившихся и прерванных сновидений пациента, узнает пациента таким образом и на такой глубине, что это может позволить ему сказать пациенту нечто истинное, отражающее сознательный и бессознательный эмоциональный опыт, возникающий в аналитических отношениях в данный момент. То, что говорит аналитик, должно быть сказано таким образом, чтобы это могло быть использовано пациентом в целях сознательной и бессознательной психологической работы, то есть для сно-видения своего собственного опыта, и тем самым более полного сно-творения себя в жизнь.

#ТомасОгден #Книга_Это_искусство_психоанализа

Очень актуальные для сегодняшнего дня размышления Томаса Огдена:

Аналитик живет и работает не только в рамках аналитической ситуации, но и в контексте социальной/политической ситуации своего времени. (Аналитическая работа Дэвида Розенфельда [Rosenfeld, 2004] во время и после «исчезновений» при военных диктатурах в Аргентине и режиме Пиночета в Чили свидетельствует о том, насколько важно для аналитика распознавать и учитывать как индивидуальное психологическое состояние пациента, так и внешний социальный контекст.) Аналитик несет ответственность не только за то, чтобы оставаться восприимчивым и отзывчивым к истине происходящего в кабинете, но и за то, чтобы воспринимать и отзываться на истину происходящего во внешнем мире. Аналитик не обязательно обращается непосредственно к текущим социальным/политическим реалиям своего времени и, конечно же, не пытается убеждать, дискутировать или проповедовать; но у него есть «этический инстинкт, [ощущение] того, что [человек] должен творить добро» (Borges, 1975, p. 412), и он воплощает этот инстинкт в аналитическом процессе. То, что Роберт Пински (Pinsky, 1988) пишет об обязанностях поэта, имеет прямое отношение и к ответственности, которую несет психоаналитик. Поэт, по мнению Пински,

…нуждается не столько в аудитории, сколько в ощущении потребности ответить, в обещании откликнуться. Это обещание может быть противоречивым, нежеланным, на него могут не обратить внимания… но оно дано, и знание, что оно дано, лежит в основе ощущения поэтом удовлетворения от творчества. Потребность ответить — такая же непреложная, как возвращение взятой взаймы вещи или денежного долга, — это земля, по которой ступает кентавр [воображение] (p. 85).

Хотя аналитик обычно не раскрывает пациенту своих социальных/политических взглядов, его «обещание [самому себе] ответить», его «этический инстинкт» ощутимо присутствует в анализе, когда пациент борется с чередой собственных выполненных и невыполненных обещаний самому себе относительно его усилий встретиться лицом к лицу с тем, что истинно для его внутреннего и внешнего мира, и откликнуться на это (как в мыслях, так и в действиях).

#ТомасОгден #Книга_Это_искусство_психоанализа

Проблема монтажа

В искусстве кино есть такое понятие, как эффект Кулешова. Его суть в том, что эмоциональное восприятие зрителя зависит от того, как именно отдельные (одинаковые) кадры выстроены в последовательность при монтаже.

Отступление:
Кадр — это непрерывный фрагмент фильма между двумя склейками (раньше всё было «тёплое и ламповое», и люди буквально склеивали куски плёнки). В современном кино кадр длится примерно 2–6 секунд (в боевиках — короче).
Советский режиссёр Лев Кулешов в 1920-е годы провёл эксперимент: он взял одно и то же нейтральное изображение лица актёра и монтировал его поочерёдно с разными кадрами — тарелкой супа, девочкой в гробу и девушкой на кушетке (без комментариев тут). Зрители утверждали, что каждый раз у них возникали разные впечатления относительно эмоций актёра. (См. на YouTube оригинальное видео Кулешова и вариант Хичкока).

Собственно, одна из главных задач режиссёра монтажа — вызвать у зрителя определённую эмоцию, используя доступный ему материал (отснятый во время съёмок, на стадии production).

Теперь — к психике. Метафорически можно сказать, что у психики есть как минимум три функции:
- оператор, создающий образы-кадры (альфа-функция),
- режиссёр монтажа, который выстраивает эти кадры в последовательность (сно-видение/мышление),
- и зритель, который всё это наблюдает и испытывает эмоции в зависимости от того, что сняли и как смонтировали первые два товарища (да-да, мы с вами в 1920-х, помните, товарищи психотерапевты!?).

Эти три «участника» действуют в рамках бессознательного сговора, с довольно частыми провалами в процессе и в зонах ответственности первых двух. Ведь зритель (главный адресат всех этих мероприятий) может выдержать не всё.

Примеры:
— Провал оператора. Он может просто «не навести камеру» в правильное место. Думаю, каждый из вас хоть раз получал сообщение на телефон, которое совсем не хотелось открывать. Другой пример — так называемые негативные галлюцинации, когда вы смотрите, но не видите определённые участки картинки (они не в фокусе). В психоанализе есть множество терминов, описывающих подобные явления (неприятие реальности, форклюзия, отказ, непризнание и т. д.).

— Провал во время монтажа. Здесь то же самое: внутренний режиссёр может смонтировать (не зашифровывая через первичный процесс в латентное содержание) только то, что способен выдержать наш внутренний зритель. В противном случае он просто «выбежит из зала» / проснётся. (Огден называет это прерванными снами). Хорошим примером служит анекдот про проклятую неизвестность, когда все «кадры» были отсняты, но монтаж/мышление не сработали.

И возвращаясь к психотерапии.
Что может быть «отснято» и «смонтировано» в психоаналитическом кабинете? Только то, что можно выдержать вместе — даже если поначалу это будет доступно лишь одному из зрителей (и не факт, что речь о психотерапевте).

Редакторское

Продолжаем редактировать книгу Томаса Огдена. Отрывок, который я привожу ниже, вызвал у меня множество ассоциаций о том, как современное образование в нашей области часто связано с идеей, что нужно быть определённым «аналитиком» или «психотерапевтом» и работать строго заданным образом — например, обязательно устанавливать жёсткий сеттинг, не учитывая желания и возможности пациента, или проводить формальное интервью с набором вопросов уже на первых консультациях.

Это совершенно не совпадает с моим пониманием того, что действительно важно делать в аналитическом кабинете.

О том, чтобы не быть «аналитиком»

Во время телефонного разговора, в ходе которого мы договорились о нашей первой встрече, г-н Б. сказал мне, что он не хочет проходить анализ. На первой сессии он повторил свое желание не делать этого и добавил, что во время учебы в колледже он несколько раз посещал «школьного мозгоправа» из-за бессонницы, но не смог вспомнить его имени. Я решил не уточнять, что именно г-н Б. имел в виду под «анализом» и почему он был так настроен против него. Мое решение воздержаться от подобного вмешательства было основано на ощущении, что, поступив так, я бы проигнорировал то, что этот пациент очень старался мне сказать: он не хотел, чтобы я был «аналитиком» без имени, аналитиком, чье поведение было бы всего лишь слепком прежнего клинического опыта. В работе с ним мне необходимо было перестать быть тем, кем я себя считал или кем был прежде для любого другого человека или для самого себя.

В конце первой сессии я предложил возможные варианты времени для повторной встречи в конце недели. Г-н Б. открыл свою записную книжку и сказал мне, какое время будет для него наиболее удобным. На протяжении нескольких следующих месяцев я продолжал использовать этот метод планирования, договариваясь о каждой следующей встрече; и, похоже, это устраивало г-на Б. в тот период нашей работы. В течение первых нескольких месяцев установился график ежедневных встреч. На второй или третьей сессии я сказал г-ну Б., что, по моему мнению, я смогу работать с ним лучше, если он будет лежать на кушетке, и мы начали работать в таком формате со следующей сессии. Г-н Б. отметил, что использование кушетки кажется ему немного непривычным, но его это также устраивало.

Пациент сначала почти ничего не говорил о текущих обстоятельствах своей жизни, включая возраст. Он упомянул жену, но было неясно, как долго они в браке, каков этот брак и есть ли у них дети. У меня не возникало желания его расспрашивать; его способ быть со мной и мой способ быть с ним в тот момент казались более важной формой общения, чем та, которую можно было достичь посредством моих расспросов. Когда время от времени я задавал вопрос, пациент отвечал вежливо и искренне, но вопросы и ответы, казалось, только отвлекали нас от задачи познакомиться друг с другом на бессознательном уровне.

#ТомасОгден #Книга_Это_искусство_психоанализа

Товарищи! Креативная и психоаналитическая революция, о необходимости которой всё время говорили в этом канале, свершилась!


Наконец-то поступила в продажу новая книга Антонино Ферро «Недра психики. Азбука эмоций и нарратива». Эта работа вышла на итальянском в 2014 году. Автор, прошедший огромный путь в профессии, создатель революционных подходов, уже признанных во всём мире к моменту выхода книги, задается вопросами творчества в аналитическом кабинете и сложностями, которые могут ждать нас на этом пути.


Развитие креативности у пациента и «плавание» до свободного ассоциирования, нарушения сеттинга (о, ужас! То, о чем говорят только шепотом, — этические нарушения со стороны аналитика), абсолютно новый подход к супервизиям, которых автор провел множество, знаменитая нейтральность и многие другие темы не просто затронуты, но со всей прямотой изучены и описаны в излюбленной манере доктора Ферро. Антонино помогает сновидеть сложный опыт не только своим пациентам, но и нам, его читателям.


Приятного чтения и сно-видения, товарищи режиссеры, психотерапевты и психоаналитики!


Команда проекта (моя огромная благодарность!):
Юлия Пыльцина (революционно-трудовой переводчик),
Оксана Гончарова (комиссар по редактуре и корректуре),
Дмитрий Селиванов (старший научный редактор НИИ БТА),
Мария Гусева (художник-оформитель обложки, заслуженный верстальщик, главный конструктор броненосца «Потёмкин» на форзацах).

Купить физическую книгу на Ozon:
https://www.ozon.ru/product/2780511987/

Купить физическую книгу на Яндекс Маркете:
https://market.yandex.ru/business--beta2alpha/43114660

Купить цифровую версию на WB:
https://digital.wildberries.ru/author/1693295

Редакторское

Томас Огден об аналитическом письме (со ссылкой на «Разговор о Данте» Осипа Мандельштама) :

Хорошее аналитическое письмо должно быть лаконичным и непритязательным — только самое необходимое, ни одного лишнего слова или повторяющейся мысли. Следовательно, хороший текст почти невозможно пересказать: сжать его значит упустить что-то существенное для его смысла. «Ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала» (Mandelstam, 1933, p. 252).

#ТомасОгден #Книга_Это_искусство_психоанализа

Публикуем на нашей странице в VK серию постов про Антонино Ферро и итальянскую школу психоанализа (подписывайтесь, кстати):

Мы говорим «психоанализ» — и сразу представляем Фрейда, слышим «теория аналитического поля» — вспоминаем Антонино Ферро. Каждая теория, как и любое творческое произведение, неотделима от личности автора, его характера, опыта и контекста, в котором она рождалась. В серии постов мы подробно расскажем, кто же такой Антонино Ферро и как ему удалось стать одним из главных реформаторов современного психоанализа.


Часть 1

От тела к психике

Антонино Ферро родился в 1947 году в Палермо, столице Сицилии. Там же он с отличием окончил медицинский факультет, но вскоре понял, что его интересует не только тело, но и психика. Он отправился учиться психиатрии на север Италии, в Павию, где попал в уникальную интеллектуальную среду. В 1980-х после принятия закона Басальи итальянская психиатрия переживала ренессанс. Старые психиатрические учреждения, в которых с пациентами обращались сурово и порой жестоко, закрывались, а на их месте появлялись новые общественные психологические центры. Психоанализ встраивался в медицину, его преподавали в университетах, а молодые врачи, такие как Ферро, охотно впитывали новые подходы к терапии и пониманию психики.
Учителями и наставниками Ферро были психиатры, которые практиковали психоанализ. Дарио де Мартис находился под влиянием Розенфельда и рассматривал проективную идентификацию как форму коммуникации. Фаусто Петрелла разрабатывал метафору психики как театра. Здесь зародилось и то, что позже назовут павийской школой психоанализа, — сообщество клиницистов и исследователей, впитавших лучшие идеи психоаналитиков со всего мира.

Продолжение: https://vk.com/wall-230624705_25

Антонино Ферро в заочной переписке с Томасом Огденом использует его концепцию неприснившихся сновидений, соединяя её со своими идеями:

Извержение неприснившихся сновидений: параноидальное функционирование

Пациент во время фазы параноидального функционирования часто эвакуирует свои эмоции (или протоэмоциональные состояния), а потом тщательно исследует каждую деталь, чтобы обнаружить эмоцию-волка, которая может на него напасть.

Он теряет из виду общую картину, целостность улыбающегося лица или красивой панорамы, чтобы уловить признак, который указал бы, где скрывается зверь, способный атаковать его. Найдя эту деталь, он мог бы найти волка.

Давайте поместим в панораму горный пик: возможно, это «острие клыка проецируемой эмоции-волка», которое может разорвать его на части. Отсюда проистекает внимание к каждой детали, подозрительность, чуткость к малейшему сигналу, шелесту листьев, всему, что позволит пациенту заметить проецируемые эмоции, нападения которых он боится, и избежать их.

Его подозрительность и позиция расследователя превращают его в секретного агента в поисках зацепки, которая указала бы на опасность. Он словно оказывается в вестерне, когда то, что выглядело как холмистый ландшафт, выдает, благодаря «перьям», присутствие диких индейцев — диких эмоций, которые могут напасть на него, и тогда он оказывается запертым внутри круга из повозок, чтобы препятствовать возвращению изгнанных эмоций в круг. Как бы то ни было, отправной точкой является несоответствие контейнера эмоциональным состояниям, которые
изгоняются и прячутся в укромном месте.

В случае «паранойи» присутствие архаического супер-эго, или, скорее, –(♀♂), препятствует прямому проявлению волков или бизонов, и им приходится маскироваться. В конечном счете все защитные механизмы (которые мы затем называем симптомами) представляют собой более или менее успешные попытки избежать (прото)эмоций, которые разрывают или могут разорвать на части.

В зависимости от функционирования других констелляций [♀♂ , проективная идентификация, супер-эго, –(♀♂)] проявляется тот или иной симптоматический выбор. Я вовсе не считаю, что он жесткий и необратимый, наоборот, он обратим и поддается изменению тем больше, чем ниже возраст пациента.

Другая разновидность изгнанных примитивных психических состояний иногда может превращаться в агрессивную травлю: когда масса изгнанных бизонов становится постоянной угрозой, которой приходится снова и снова уступать.

#АнтониноФерро #Книга_Недра_психики

Продолжаем серию публикаций про Антонино Ферро.

Часть 2

Поворот к Биону

В поисках альтернативы Ферро обратился к работам Уилфреда Биона. Бион учил аналитиков контейнировать, то есть быть способными вместить эмоциональный хаос пациента без немедленного объяснения. Вместо этого он предлагал аналитикам выдерживать неопределенность (негативная способность) и быть внимательными к тому, как пациент говорит, а не только к тому, о чем он говорит. Его концепция reverie — состояния мечтательной включенности — вдохновила Ферро на разработку нового языка аналитической работы.


Ферро начал замечать не только слова пациента, но и атмосферу сессии, телесные ощущения, смену ритма, образы, которые возникают попутно, — всё, что раньше считалось фоном. Эти «тонкие колебания поля» стали основой новой чувствительности.
Вместо постоянной расшифровки проявлений бессознательного во время сессии Ферро начал обращать внимание на то, как сессия меняет самого пациента, даже если интерпретация остается в тени. Он назвал это «нарративной трансформацией»: когда терапия не столько объясняет, сколько помогает пациенту рассказать свою историю иначе.

Продолжение на нашей странице в VK: https://vk.com/wall-230624705_27

Редакторское

В психоаналитической методологии критерием является не то, является ли конкретное употребление правильным или неправильным, осмысленным или проверяемым, а то, способствует оно развитию или нет.

#Бион #Книга_Научение_на_опыте_Итальянские_семинары

Издательское

Хочу немного приоткрыть вам нашу издательскую кухню. По условиям контракта мы обязаны согласовывать обложку книги с автором и другими правообладателями (обычно это агентства или издательства). В рамках этого процесса мы отправили обложку новой книги Томаса Огдена на согласование и здесь, в посте, прилагаю текст описания (выдержка из письма, перевод на русский):

[...]

Я хотел бы дать несколько комментариев по художественному образу, использованному нами для этой обложки.
Мы взяли за основу одну из иллюстраций Михаила Врубеля к поэме Михаила Лермонтова Демон. Хотя формально изображён сам демон, легко проследить, что истоки этого героя берут начало в душе Лермонтова. В возрасте трёх лет он потерял мать, а вскоре и отца, и был передан на воспитание властной бабушке. Он собственноручно признаётся в этом в своём стихотворении 1831 года Я не для ангелов и рая…:

Как демон мой, я зла избранник,
Как демон, с гордою душой,
Я меж людей беспечный странник,
Для мира и небес чужой;

Эта трагическая судьба Лермонтова и его попытка переработать неприснившийся опыт (undreamed experience) детства продолжалась всю жизнь, и, к сожалению, прерывается слишком рано — в 26 лет на дуэли. Поэма Демон создавалась десять лет, начиная с первых набросков в пятнадцать лет, и многократно переписывалась. При жизни автора она не публиковалась. Полный вариант был издан в России только в 1860 году и был встречен довольно холодно, так как в культуре того времени происходил отход от романтической поэтики золотого века к более реалистическим образам.

Через тридцать лет (в 1890 году) Михаил Врубель подхватывает это наследие, создавая не только картину Демон, но и около тридцати иллюстраций к двухтомнику собраний Лермонтова. Это привело к пересмотру отношения публики к поэту. Врубель пропускает через свою душу и досновидит тот сложный опыт, который Лермонтов переработал лишь частично, делая его более образным, доступным и выразительным.

Как сказал Максимилиан Волошин (1910):

«У Врубеля есть глубокое, органическое сродство духа с Лермонтовым. Его иллюстрации к Лермонтову не повторяют, а продолжают мысль поэта. Он шёл по той дороге, которая на полпути оборвалась под ногами Лермонтова. Но и он не дошёл по ней до конца. Его сродство с Лермонтовым в том выражении глаз, которое он ищет в лице “Демона”, и в горьких, запёкшихся губах».

Этой обложкой мы хотели показать путь, который прошли два великих русских художника — поэт и живописец — в сно-видении неприснившихся снов (dreaming undreamed dream).

О супервизиях

Идёт дополнительный набор в постоянную супервизионную группу с доктором Лукой Николи. Группа работает уже два года.
Расписание: последняя среда каждого месяца, 11:00 (мск). Продолжительность встречи — 1 час 50 минут, разбирается один кейс.

Также доступно одно место в моей личной супервизионной мини-группе.
Расписание: каждый вторник, 11:30–13:30. Разбираются два кейса по 50 минут. Формат специально небольшой, чтобы у каждого участника была возможность регулярно представлять свой материал.

По вопросам участия: sk@beta2alpha.ru

UPDATE: места кончились :(

Задумывались ли вы, почему именно Италия стала родиной теории аналитического поля, изменившей облик современного психоанализа? Это может вызвать удивление, ведь вплоть до недавнего времени итальянские аналитики находились на периферии психоаналитической мысли. На самом деле, итальянскому психоанализу, как и хорошему вину, требовалось время, чтобы «настояться». Рассказываем, как это происходило.

Начнем с того, что Фрейд очень любил Италию, считал ее обителью бессознательного и побывал там не менее 20 раз, но его учение не встречало большого интереса. Психоанализ проник сюда, как троянский конь, через Триест — город, который до конца Первой мировой войны входил в состав Австро-Венгерской империи, а затем отошел к Италии. Там жили и работали два психиатра-единомышленника: Марко Леви Бьянкини, который переводил труды Фрейда на итальянский, и Эдоардо Вайс, который учился в Вене, встречался с Фрейдом и проходил анализ у Пауля Федерна, одного из его первых учеников.

Но, как писал Фрейд, «после многообещающих начинаний дальнейшего участия итальянских ученых в психоаналитическом движении не последовало». На это было несколько возможных причин: активное сопротивление со стороны католической культуры, сильное влияние философии Бенедетто Кроче, который скептически относился к психоанализу, доминирование в психиатрии подхода Чезаре Ломброзо и его теории «прирожденного преступника», согласно которой преступниками не становятся, а рождаются. Географическая форма страны и сохранение сильных региональных различий, несомненно, тоже сыграли свою роль

Продолжение на нашей странице в VK:
https://vk.com/wall-230624705_30

Вышла в продажу новая книга Томаса Г. Огдена — «Это искусство психоанализа: сновидеть неприснившиеся сны и прерванные крики».

Доктор Томас Огден не нуждается в представлении — можно смело сказать, что его мышление и идеи перевернули мир психоанализа. Если в первой из его книг, выпущенной нашим издательством («Матрица психики»), он предстает прежде всего как исследователь и систематизатор подходов известных коллег (книга впервые вышла в 1986 году, в период его глубокого изучения теории объектных отношений и ее современного осмысления), то в новой книге, опубликованной на английском в 2005 году, Огден — уже признанный автор, создавший множество статей и книг, описывающих его революционные идеи.

«Сно-видение неприснившихся снов» и невозможность сно-видения, «аналитический третий», понимание психоанализа прежде всего как искусства, требующего творческого подхода, клинический материал, иллюстрирующий эти концепции, — все это и многое другое стало предметом данной книги.

Отдельно хочется сказать о творческом процессе нашей команды во время работы над изданием.
Про обложку и идею, заложенную в ней, я уже писал в отдельном посте (см. выше). Сейчас же хочу отметить, что каждый участник внес свой креативный вклад:
Анна — своим прекрасным переводом и глубоким пониманием,
Оксана — литературным стилем и переводом поэтических форм,
Дмитрий — тонким пониманием сложных концепций,
а Мария — композиционным и цветовым гением.

Я искренне завидую всем, кто возьмет эту книгу в руки впервые, — и желаю вам вдохновляющего чтения!


Команда проекта:
Анна Левченко — перевод
Оксана Гончарова — редактура и корректура
Дмитрий Селиванов — научная редактура
Мария Гусева — верстка и дизайн

Купить физическую книгу на Ozon:
https://www.ozon.ru/product/eto-iskusstvo-psihoanaliza-snovidet-neprisnivshiesya-sny-i-prervannye-kriki-ogden-tomas-2931983511/

Купить физическую книгу на Яндекс Маркете:
https://market.yandex.ru/card/kniga-eto-iskusstvo-psikhoanaliza-snovidet-neprisnivshiyesya-sny-i-prervannyye-kriki--tomas-g-ogden/4692544769

Денис Автономов в своем канале приводит цитату из новой книги Огдена, отлично описывающую разницу в функционировании сно-видения (здесь речь больше про ночную продукцию, но автор, по аналогии, расширяет эту идею на все режимы мышления/сно-видения/переработки опыта).

P.S.
Пользуюсь случаем хочу сказать Денису спасибо за распространение знания.

Кошмары — это «пугающие сны»; ночные ужасы — это «сны», которые не являются снами.

Ночные ужасы отличаются от кошмаров не только с точки зрения феноменологии и психологических функций, но также с точки зрения их нейрофизиологии и связанной с ними активности мозговых волн.

Ребенок, испытывающий ночной ужас, «просыпается» в сильном страхе, но не узнает родителя, разбуженного его криками и пришедшего, чтобы его утешить.

В конце концов ребенок успокаивается и без видимого страха «возвращается ко сну».

«Проснувшись» на следующее утро, он почти или совсем не помнит ни о ночном ужасе, ни о том, как его успокаивал родитель. В тех редких случаях, когда ребенок вообще что-то помнит о ночном ужасе, это может быть какой-то один образ, например, что за ним кто-то гонится или «что-то сидит на нем» (Hartmann, 1984, p. 18).

Следующей ночью ребенок не проявляет страха перед тем, как заснуть. И, по-видимому, никаких сознательных или бессознательных воспоминаний об этом опыте не остается.

Как с психоаналитической точки зрения, так и с точки зрения волновой активности мозга, человек, испытывающий ночной ужас, не просыпается от пережитого и не засыпает снова после успокоения (Daws, 1989).

Человек, встречающийся с ночными ужасами, не способен воспринимать их с точки зрения бодрствующего сознания.

Если прибегнуть к терминологии Биона, ночные ужасы состоят из сырых чувственных впечатлений, относящихся к эмоциональному опыту (бета-элементы), которые не могут быть связаны в процессе сно-видения, мышления или сохранения в качестве воспоминания.

Ребенок, охваченный ночными ужасами, сможет по-настоящему проснуться только тогда, когда будет способен сновидеть свой неприснившийся сон.

И напротив, кошмар — это настоящее сновидение (которое происходит в фазе быстрого сна), «заставляющее человека проснуться от страха» (Hartmann, 1984, p. 10).

Проснувшись, сновидец способен сразу или в относительно короткий срок различить состояния сна и бодрствования, восприятие и сно-видение, внутреннюю реальность и внешнюю реальность...

...Ночной кошмар существенно отличается от ночного ужаса... Ночной ужас — это не сновидение; никаких сновидных мыслей не возникает; не выполняется никакой психологической работы; и в результате этого психического события ничего не меняется.

Источник: Томас Г. Огден. Это искусство психоанализа: сновидеть неприснившиеся сны и прерванные крики / Перевод с английского А. Левченко. — М.: Издательство Beta 2 Alpha, 2025. — 256 с.

#кошмар
#сон
#психоанализ
#огден

В нескольких главах книги «Недра психики. Азбука эмоций и нарратива» Антонино Ферро развернул мысль, которая посещает, пожалуй, каждого второго психотерапевта и/или аналитика, попадающего в институциональную систему психоанализа. Однако большинство не решается произносить ее вслух, считая крамольной.

Она звучит примерно так:

Психоаналитические институции устроены как религиозные учреждения, которые основываются на страхе перед неизвестным.

Мы собрали основные пункты, на которых Ферро строит свою институциональную критику.

1. Культ Фрейда.

Психоаналитические статьи и доклады принято начинать с восхваления Фрейда и цитирования тезисов из его трудов. «Эти литании напоминают мне бесконечные религиозные песнопения, исполняемые как дань уважения божеству или в знак принадлежности к группе», — пишет Ферро. Фрейд превратился в мифологического отца, который не может произвести на свет детей, способных стать по-настоящему взрослыми и равными ему. Как следствие, это приводит к инфантилизации и установлению иерархии внутри институций: старшие коллеги всегда оказываются выше вечно незрелых молодых.

2. Иллюзия истины.

Психоаналитические теории, которые в действительности являются фрагментарными и неточными знаниями о психике, выдаются за истину, подлежащую заучиванию. В результате на сессиях происходят постоянные «трансформации в галлюциноз»: мы проецируем то, что сконструировали, подумали или, чаще всего, выучили, на пациента, а затем воспринимаем эту проекцию как нечто само собой разумеющееся. «Чтобы не утонуть в неведении, которое пугает нас настолько, что мы создаем “религиозные системы” как защиту от депрессивного крушения», — объясняет Ферро.

3. Отрицание времени.

Утверждение незыблемости теорий становится способом игнорировать время во всех его аспектах. Ферро замечает, что «многие институты психоанализа представляют собой вечный детский сад для “молодых” кандидатов 45 лет и “молодых” тренинг-аналитиков 65 лет, которые счастливы жить там, выполняя бессмысленные обряды».

4. Преследование инакомыслия.

Большинство научных публикаций представляет собой перечисление хорошо известных вещей. «Всё оригинальное моментально выставляется в свете инакомыслия и должно быть выхолощено», — сокрушается Ферро. Идеальным поведением для кандидатов становится «обтачивание» самих себя, чтобы соответствовать ожиданиям авторитетных аналитиков, их мнению и стилю работы, который предлагается как единственно правильный. В остальных случаях в психоаналитических кругах звучит анафема: «Это не психоанализ!». Ферро считает, что это прямой путь к воспитанию нормопатического аналитика-«монахини».

5. Враждебность к новому.

Все новые техники, которые выходят за пределы «истинного психоанализа», подлежат игнорированию вместо исследования и дискуссии. Ферро приводит в пример Биона, чьи технические инструменты и теории, увы, не привели к ожидаемым изменениям в технике психоанализа. «Вера во что-либо настолько необходима для укрепления идентичности, что так или иначе любой, кто сеет сомнение, сжигается на костре или, в нашу более демократичную эпоху, изгоняется прочь», — констатирует автор.

6. «Белый халат» аналитика.

Ферро отмечает, что существует внешняя и внутренняя униформа психоаналитика: строгий неяркий костюм и «психическая нейтральность». Он считает, что в основе этих морально устаревших, но сохраняющихся привычек лежит страх «заразиться» эмоциями пациента. Отказ отвечать на законные вопросы или потребности пациента, поддержание эмоционально-стерильного образа аналитика — это, по мнению Ферро, не что иное, как легальная защита от живой психической жизни с ее болезненными, грязными и пугающими своей неопределенностью аспектами.
«Мы невероятно замедлили развитие психоанализа, превратив его в религию, — резюмирует Ферро. — В психоанализе нет места ортодоксальности, если он хочет быть наукой. Ортодоксальность — удел религий. Наука имеет дело с “фактами”».

25 октября выступаю с докладом (онлайн) на конференции, организованной уральскими коллегами, чьи начинания мне очень симпатичны (современный аналитический подход).

Тема доклада — «Парадоксы драматургии аналитического поля».

Формально драматургия — это искусство создания драматических произведений, а также совокупность принципов и приёмов построения действия в литературе, театре и кино.
«А мы-то вроде про психотерапию?» — спросит внимательный коллега.
И будет в корне неправ. Перефразируя Ленина, мы можем сказать: драматургия — важнейшее из искусств для современного психоанализа.
Этот доклад, с одной стороны, посвящён аргументам в пользу этого (очевидного, на взгляд автора) тезиса, а с другой — попытке описать на основе своего опыта как возникающие сложности (парадоксы!), так и работающие подходы в клинической практике.

Остались только онлайн-билеты (но организаторы обещали ещё два билета очно, если назвать секретное слово — фамилию самого лучшего психоаналитика в мире).

К сожалению, супервизия случая с мнением сразу пяти супервизоров (включая вашего покорного слугу) доступна только очно. 🙁

Ссылка на конференцию: indeepsy.ru

Американский психоаналитик и писатель Томас Огден — один из самых выдающихся представителей современного психоанализа, ставший легендой еще при жизни. В нем сочетается эмоциональная чуткость, способность улавливать тонкие грани смыслов и в то же время смелость и независимость мышления. Он скрещивает Фрейда с Борхесом, беспощадно перетряхивает базовые психоаналитические концепции, не относит себя ни к одной психоаналитической школе, проводит супервизии прямо у себя дома и мало рассказывает о себе. Мы составили его биографию на основе тех немногих интервью, которые он давал зарубежным изданиям.

Томас Огден родился 4 декабря 1946 года в еврейской семье, которая жила в пригороде Нью-Йорка. По словам Огдена, его детство прошло в атмосфере доверия и свободы. Он помнит, как допоздна катался на велосипеде, играл с друзьями в бейсбол и придумывал игры из подручных материалов.

Решающую роль в выборе Огденом профессионального пути сыграла его мать. Когда Томасу исполнилось три года, она пошла в личный психоанализ. «Мать уходила на “встречи”, значения которых я тогда не понимал, но ощущал, что в нашей семье незримо присутствует пятый человек наряду со мной, моим младшим братом и родителями, — вспоминает Огден. — Годами это никак не проговаривалось и не воспринималось как нечто значимое, до тех пор, пока я не увидел, как мать впервые плачет, узнав о смерти своего психоаналитика. Мне тогда было семь лет». Интерес к литературе тоже привила Огдену мать. Она была заядлым библиофилом и поощряла к чтению своих детей. Однажды в старших классах Огден выбрал книгу Фрейда для летнего чтения и с этого момента окончательно понял, чем хотел бы заниматься в жизни. Две главных страсти — литература и психоанализ — определили его дальнейший путь.

Отец Огдена был нонконформистом и, по словам Огдена, смотрел на вещи шире общепринятых норм. Он не получил высшего образования, но был настолько увлечен музыкой, что в юности специально устроился билетером в Карнеги-холл, чтобы бесплатно ходить на концерты. В отличие от отца, Огден рос прилежным учеником и хорошо вписывался в социальные порядки. «Мать была поражена и всё время повторяла, что не знает, откуда я такой взялся», — говорит психоаналитик.

После школы он поступил на литературный факультет в престижный Амхерст-колледж в Массачусетсе, где в разное время учились Толкотт Парсонс и Дэн Браун. Уже на первом курсе Огден получил, по его словам, «самый важный опыт обучения в своей жизни». Три раза в неделю студенты должны были писать эссе на полторы страницы. «Задания были очень интересными, — рассказал Огден. — Одним из них было описать ситуацию, в которой вы были искренни. На следующем занятии предложили описать ситуацию, в которой вы были неискренни. И на третьем — описать разницу в стиле письма. Это был замечательный опыт, я писал постоянно и понял, что писательство станет важной частью моей жизни».

Закончив бакалавриат по английской литературе, Огден поступил в Йельский университет на магистерскую программу по медицине и там же закончил ординатуру по психиатрии. В то время это было обязательным условием для обучения психоанализу. Затем Огден отправился в Лондон, где в течение года работал младшим психиатром в клинике Тависток. Затем он вернулся в США, прошел психоаналитическую подготовку в Психоаналитическом институте Сан-Франциско, где и по сей день работает преподавателем.

На протяжении 40 лет своей психоаналитической практики Огден продолжал писать. Для него психоанализ и литература никогда не существовали порознь. «Большинство аналитиков стремятся звучать научно, что, на мой взгляд, нелепо», — говорит Огден. — Психоанализ — это не естественная наука, в лучшем случае социальная, которая, вероятно, ближе к литературному опыту. Описания случаев — это вымысел, хоть и основанный на реальном опыте общения с людьми». Его кумиром, мастерски объединяющим психоанализ и литературу, был Винникотт. «Для меня Винникотт — лучший писатель, пишущий на английском языке, — рассказал Огден. — Каждая его работа — жемчужина».