танатос начал исчезать из жизни загрея так тихо, что сначала это показалось случайностью.

в подземном мире часто не было постоянства. здесь всё менялось: залы перестраивались, кто-то возвращался к жизни, даже раны затягивались быстрее, чем успевали стать воспоминанием. исчезновения здесь также были привычны. но исчезновение танатоса было другим — не резким, а словно его стирали из пространстаа медленным, терпеливым движением.

сначала он перестал задерживаться после сражений, хотя раньше стоял рядом, молча наблюдая, как загрей переводит дыхание, иногда бросал короткое замечание. теперь же он появлялся лишь для того, чтобы выполнить долг, и сразу уходил, будто боялся лишней секунды.

загрей пытался не придавать этому значения. он говорил себе, что танатос просто устал. что работа смерти не предполагает разговоров. что он сам слишком привык к его присутствию и теперь цепляется за пустоту.

но пустота цеплялась в ответ.

иногда в коридорах оставался запах цветов.
едва уловимый, чуждый этому месту. он появлялся после танатоса и исчезал, когда загрей пытался понять, не показалось ли ему. запах жизни там, где не должно быть ничего живого.

загрей начал ловить себя на странных мыслях:
он замедлялся в боях, будто давая танатосу шанс появиться; задерживался в залах, где они чаще всего пересекались; слушал тишину внимательнее, чем звон клинков. это было глупо. но страх всех делает глупыми.

— ты меня избегaешь, — сказал он однажды, когда танатос появился и уже собирался исчезнуть.

— у тебя слишком богатое воображение, — ответил тот, не глядя.


с тех пор он стал замечать больше. то, как танатос отворачивается, когда кашель подступает к горлу. как на его перчатках иногда остаются тёмные следы, которые он стирает слишком быстро. как крылья он складывает плотнее обычного, будто пытаясь занять меньше места в мире.

они встретились ближе к краю тартара — там, где даже тьма кажется тяжелее.

— ты исчезаешь, — сказал загрей. — и не делай вид, что это нормально.

танатос усмехнулся.
— в аиде все исчезают.

— но ты — не «все», — тихо ответил загрей.

эти слова зависли между ними, как что-то запрещённое. танатос отвёл взгляд.

— ты не обязан за мной следить.

— а ты не обязан исчезать в одиночку.

слишком долгая пауза, чтобы быть случайной.

— это ханахаки, — сказал танатос наконец. голос был ровным, почти пустым. — только не делай из этого трагедии.

загрей почувствовал, как внутри что-то медленно опускается на дно. он знал легенды. болезнь молчания. болезнь любви, которую прячут так глубоко, что она начинает прорастать изнутри.

— и ты решил… просто не говорить? — спросил он.

— я решил не портить тебе путь, — ответил танатос. — ты всегда стремишься вперёд, а я в любом случае конец. между нами всегда будет это.

— между нами будет то, что ты прячешь, — резко сказал загрей. — ты думаешь, что исчезнуть — благороднее, чем остаться и показаться "слабым"?

танатос посмотрел на него впервые за весь разговор. в этом взгляде было что-то почти живое — страх.

— я не хочу, чтобы ты видел меня таким.

— таким — это каким? живым? — голос загрея дрогнул. — ты же не камень, тан.

— именно поэтому я не могу, — тихо сказал танатос. — я не должен быть живым.

они стояли слишком близко, но между ними было расстояние больше, чем весь тартар.

— скажи мне правду, — попросил загрей. — пожалуйста.

молчание растянулось. потом танатос выдохнул:

— я люблю тебя.

слова прозвучали как приговор. как последняя честность, на которую у него хватило сил.

загрей открыл рот — и резко закрыл его. он вдруг понял, что опоздал не на секунды — на годы. на все те моменты, когда отмахивался, когда прятался за шутками, когда считал, что танатос «всегда будет рядом».

— ты не имеешь права уходить так, — сказал он наконец. — не сказав мне раньше.

— у меня не было права оставаться, — ответил танатос.

он развернулся, и тень его медленно растворилась в темноте.

запах цветов остался. слабый, почти неуловимый. как след от прикосновения, которого не было.

с тех пор загрей стал замечать тишину иначе. она перестала быть просто фоном аида — она стала местом, где кто-то должен был стоять, но больше не стоял. он ловил себя на том, что оборачивается на звук шагов, которых не было, и задерживается в тех залах, где тень смерти когда-то задерживалась вместе с ним.

подземный мир может и умел возвращать мёртвых, но он точно не умел возвращать тех, кто ушёл сам.

и это было самое страшное.

#танзаги.

илья и шейн.

фрео.

#pjo.

лео про фрэнка.

#pjo.

я слышу отовсюду крики человечьи

люк сначала не заметил, что начал забывать, да и кто бы мог заметить такое?

забывание не приходило как провал в пустоту — скорее как мягкое и постепенное стирание краёв. имена оставались, но лица становились размытыми. воспоминания сохраняли форму, но теряли тепло, будто их замораживали изнутри.

он знал, что у него была семья. знал, что рядом с ним когда-то бежали двое — девочка с серыми глазами и девушка с дикой решимостью в улыбке. он знал это умом. но когда пытался представить их лица, разум упрямо подсовывал пустоту.

— слабость, — шептал голос в его голове. не его голос. — прошлое — это цепи. отпусти.

люк только стискивал пальцы на рукоятке меча. он не хотел отпускать, но с каждым днём держаться становилось труднее.

иногда воспоминания возвращались обрывками. ночью ему снились костры до неба, запах дыма и смех — резкий и живой. он просыпался с ощущением, что только что был где-то в важном . и тут же понимал: он не помнит, с кем был там.

и это злило больше всего.

он помнил, что когда-то считал лагерь полукровок домом. помнил, как ненавидел богов за их равнодушие. но не мог вспомнить, как выглядел дом. не мог вспомнить, что именно в нём было хорошего.

хорошее уходило первым.

когда он пытался удержать в голове образ девочки с серыми глазами, голос в нём становился сильнее:

— она была слабостью.
— она не выбрала тебя.
— они все тебя бросили.

люк знал, что это не так, но правда требовала памяти, а памяти у него становилось всё меньше.

он вспомнил, что когда-то бежал. бежал долго, по дорогам, которые стирались под ногами. помнил усталость, голод и холодные ночи. но не мог вспомнить, как кто-то делил с ним последний кусок еды. не мог вспомнить, как кто-то прикрывал его спину. эти сцены словно вырезали из истории, оставив только сам путь, без людей.

иногда он ловил себя на том, что говорит с пустотой.
произносит имена, которые ещё знает, но уже не чувствует. как будто пытается проверить: живы ли они хотя бы в словах.

— талия… — имя было тяжёлым, как камень. — аннабет…

но ничего не откликалось. ни тепла, ни злости — одна пустота. это пугало сильнее боли.

он помнил, что в лагере когда-то смеялся. но не мог вспомнить, почему. было ли это из-за кого-то или над кем-то?

помнил, что когда-то злился не так, как сейчас — горячо, по-настоящему. но не мог вспомнить, на кого именно. возможно на богов, на отца.

голос кроноса становился увереннее:

— видишь? они тебе не нужны. всё, что делало тебя слабым, уходит. ты становишься сильнее.

люк смотрел на своё отражение в тусклом металле.
иногда оно казалось чужим. иногда — слишком знакомым.

— если я забуду всё хорошее, — тихо сказал он однажды в пустоту, — что тогда останется от меня?

голос не ответил сразу.

потом прошёлся по его мыслям, как холод по камню:

— останусь я.

и люк вдруг понял, что боится не совсем кроноса. он боится проснуться в день, когда сможет произнести эти имена и не почувствовать ничего. когда лагерь полукровок окончательно станет для него просто точкой на карте. когда бегство с талией и аннабет будет не частью жизни, которую он старался вспомиать с теплотой, а сухим фактом.

хорошие воспоминания уходили первыми. плохие держались дольше — потому что их легче было превратить в оружие.

и где-то глубоко внутри люк всё ещё пытался удержать хотя бы одно тёплое чувство. хотя бы одно лицо. хотя бы одно «почему» для себя прежнего.

но кронос был терпелив. время всегда побеждает память.

#pjo.

люди слишком идеализируют салли джексон точка сенд твит.

взрослых в аватаре люди тож идеализируют при жтом за малейшую ошибку готовы желать детям(ло'аку и пауку прям часто) смерти.

если бы у полукровок были телефоны, то у перси, силены и чарли был бы чат, где они переписывались и обменивались новостями, особенно когда находились вне лагеря. после их смерти, после войны с геей, перси продолжал писать туда, скидывать вещи, которые напомнили о них, мемы, сплетни, новости обо всем и всех, особенно про себя, даже если знал, что ответ больше никогда не поступит. это было просто попыткой убедить себя, что хоть что-то осталось нормальным.

#pjo.

октавиан всё чаще ловил себя на том, что ищет перси взглядом раньше, чем смысл в происходящем вокруг.

это было неправильно.

опасно.

притягательно.

рядом с перси мир вдруг становился чётче. звуки возвращали форму, тени переставали расплываться. на короткие мгновения октавиан снова чувствовал себя человеком, а не просто местом, где пересекаются чужие мысли. эти мгновения были как глоток свежего воздуха — редкий и потому жадный.

он делает тебя слабым.
мысль пришла мягко, почти заботливо.

октавиан не ответил. он не был уверен, что может отвечать.

перси умел быть рядом так, будто это не требовало усилий. не навязывался и не давил — просто оставался. иногда говорил о пустяках, иногда молчал. и в этом молчании не было требования быть кем-то определённым. для октавиана это было непривычно. он привык, что от него ждут опредленной роли, маски, жеста.

— ты опять не спал? — спросил перси, заметив тень под его глазами.

— привычно уже, — ответил октавиан.

это было почти правдой. не спать, занимаясь делами, было способом не оставаться наедине с тишиной внутри. тишиной, в которой слишком легко было потерять границы между собой и тем, что уже давно жило в нём.

иногда октавиан ловил себя на желании сказать перси правду. не всю — хотя бы часть. сказать, что его мысли больше не принадлежат ему целиком, что в голове постоянно звучит чужая уверенность, такая же убедительная, как собственная, но слова застревали где-то между страхом и гордостью.

не делай его своим свидетелем, — подсказывало что-то, кто-то, внутри.
свидетели делают предательство реальным.

и октавиан молчал.

он позволял себе маленькие жесты близости. не прикосновения, нет, а взгляды, паузы в речи, задержанные ответы. он будто проверял, можно ли быть ближе, не разрушив то, что ещё держит его на поверхности. иногда перси ловил эти паузы и не заполнял их словами. и от этого становилось ещё труднее.

ты тянешься к нему, потому что тонешь, — звучало внутри.
и тут же — его собственная мысль, почти такая же:
«я тянусь к нему, потому что рядом с ним я помню, что ещё жив».

октавиан перестал понимать, какая из мыслейящая.

были моменты, когда он позволял себе забыть о голосах.

когда перси смеялся, коротко и устало. когда рассказывал о чём-то простом — о дороге, о воде, о ветре. в эти секунды внутри октавиана что-то сжималось — не болью, а тоской по тому, чего у него никогда не было и уже, возможно, не будет.

это иллюзия. ты не можешь выбрать его, — мягко напоминала тишина, по-матерински.
выбор уже сделан.

— ты иногда смотришь так, будто прощаешься, — сказал перси однажды.

октавиан хотел ответить шуткой, как часто делает сам перси. хотел отмахнуться.
но вместо этого вырвалось:

— а если я не знаю, с чем именно прощаюсь?

перси замолчал. в этом молчании было слишком много понимания — и слишком мало решений.

октавиан вдруг осознал, что его тянет не к перси как к какому-то спасению. его тянет к нему как к доказательству, что он всё ещё способен хотеть не то, что ему навязывают. хотеть не победы, не «правильного» конца, а просто человека рядом — живого, сложного, никогда не вписывающегося в чёткие планы.

и именно поэтому это было опасно.

ты разрываешься, — появилась мысль.
и октавиан не понял, констатация факта это или упрёк.

— если я однажды сделаю что-то, что тебе не понравится, — тихо сказал он, не глядя на перси, — ты сможешь… не смотреть на меня так, будто я всё ещё я?

перси смотрел на него долго.
— я не знаю, кем ты станешь, но я вижу, кем ты был. и, кажется, ты тоже иногда это видишь.

в этих словах не было обещания спасти, только признание того, что он ещё здесь.

октавиан почувствовал, как внутри него сталкиваются две тишины. одна тянула его к перси — к живому, к хрупкому, и такому невозможному. другая мягко убеждала, что всё живое — это помеха, а хрупкое нужно ломать первым.

и самым страшным было не то, что он не знал, какую выбрать. самым страшным было то, что обе эти тишины звучали его собственным голосом.

#pjo.

на самом деле октавиан и перси поебались подхватили спид и умерли.

этот римлянин октавиан бзв.
cr viria

#pjo.

на самом деле баки и сэм в думсдее.

#mcu.

азирафаэль и кроули.

дин заявившись к сэму.

#сверхи.

сколько бы лет не прошло, сколько бы лет мне не было, но я всегда готов плакать от любви к криминал майндс и кости(и касл).

напомню если кто еще хочет и убегу если что можно и в анонимку напистаь да.