ᅠ
Дело в том, что тот, кто носит в себе чувство вины, будет находить в мире обстоятельства/ситуации для её искупления. Вина масштабируется в стыд — от этого повышается уровень морали и сковываются действия. Диапазон «мне можно» существенно сокращается + мы всегда ждём от мира того же, чего требуем от себя, — отсюда и «несправедливость». Всё сводится не к «грязной реальности», а к запрету на право желать больше.
Дело в том, что тот, кто носит в себе чувство вины, будет находить в мире обстоятельства/ситуации для её искупления. Вина масштабируется в стыд — от этого повышается уровень морали и сковываются действия. Диапазон «мне можно» существенно сокращается + мы всегда ждём от мира того же, чего требуем от себя, — отсюда и «несправедливость». Всё сводится не к «грязной реальности», а к запрету на право желать больше.
ᅠ
Отслеживаю сейчас в себе учащённые вспышки беспокойства. Я не раз фиксировала здесь то, как вижу возникновение тревоги: это не ужас перед неопределённостью, а само ощущение, будто мы обязаны с этим что-то сделать.
‘ imagine: вам нужно заполнить стакан водой, а перед вами глыба льда. Интенсивность переживания рождается тогда, когда мы не учитываем, что для некоторых наших действий нам нужен соавтор — время.
Импульс «сделать» и факт его срочности прорастают из чувства долга. Долг возможен перед кем-то. Можно ли наше стремление тогда назвать «своим» желанием? Мы не боимся неопределённости, нас злит то, как неопределённость заграждает нам видимость того, как нас потенциально увидят. Поэтому и исключаем из уравнения время; ожидание становится пыткой — срочность из немедленного требования увидеть себя глазами кого-то.
Вина выстраивается на фундаменте проступка, но, если действие ещё не совершено, почему мы испытываем вину, когда не знаем, что делать?
И вот здесь интересно! Тот самый взгляд другого. Слишком часто нам достаточно для вины не нашей реальной «ошибки» (или возможной ошибки), а существования условного кого-то, перед кем мы должны в случае чего оправдываться.
Мы не боимся не справиться, мы боимся, что кто-то определит наш результат как плохой. Сколько нашей вины в этом случае является нашим настоящим проступком? А сколько — ощущением, что перед кем-то мы обязаны быть достаточным?
Тогда, может, более глубоким фундаментом тревоги (помимо привычки смотреть на себя глазами другого) является непонимание, как обеспечить себе оправдание перед этим взглядом?
Отслеживаю сейчас в себе учащённые вспышки беспокойства. Я не раз фиксировала здесь то, как вижу возникновение тревоги: это не ужас перед неопределённостью, а само ощущение, будто мы обязаны с этим что-то сделать.
‘ imagine: вам нужно заполнить стакан водой, а перед вами глыба льда. Интенсивность переживания рождается тогда, когда мы не учитываем, что для некоторых наших действий нам нужен соавтор — время.
Импульс «сделать» и факт его срочности прорастают из чувства долга. Долг возможен перед кем-то. Можно ли наше стремление тогда назвать «своим» желанием? Мы не боимся неопределённости, нас злит то, как неопределённость заграждает нам видимость того, как нас потенциально увидят. Поэтому и исключаем из уравнения время; ожидание становится пыткой — срочность из немедленного требования увидеть себя глазами кого-то.
Вина выстраивается на фундаменте проступка, но, если действие ещё не совершено, почему мы испытываем вину, когда не знаем, что делать?
И вот здесь интересно! Тот самый взгляд другого. Слишком часто нам достаточно для вины не нашей реальной «ошибки» (или возможной ошибки), а существования условного кого-то, перед кем мы должны в случае чего оправдываться.
Мы не боимся не справиться, мы боимся, что кто-то определит наш результат как плохой. Сколько нашей вины в этом случае является нашим настоящим проступком? А сколько — ощущением, что перед кем-то мы обязаны быть достаточным?
Тогда, может, более глубоким фундаментом тревоги (помимо привычки смотреть на себя глазами другого) является непонимание, как обеспечить себе оправдание перед этим взглядом?
ᅠ
Вопрос:
Это перестало работать из-за того, что произошло? Или то, что произошло, только показало, что это уже давно переставало работать?
Вопрос:
Это перестало работать из-за того, что произошло? Или то, что произошло, только показало, что это уже давно переставало работать?
ᅠ
«С вершины стометрового шеста сделай ещё один шаг»
— это дзен-буддийский коан. У него есть продолжение: «И тогда десять направлений мира станут всем твоим телом»
* ощущение тупика возникает, когда вершина показывает, что нам больше не нужен костыль.
Представьте буквально шест. Пока мы лезем, у нас есть ощущение движения. Вверх или вниз — каждое движение тела показывает само движение этого тела в мире; мы определяем своё положение относительно своего предыдущего положения. Когда я пишу «костыль», я имею в виду не то, что мы без этого неполноценны, а то, что он позволяет нам вообще ответить на вопрос: «Где я?»
Последний шаг невозможен именно потому, что мы пытаемся его сделать теми же способами, которыми дошли до предпоследнего. И вот вершина (её мы и называем тупиком) — это не про предел наших возможностей, нет, а про предел возможностей того, через что мы себя измеряем.
А следующий шаг выглядит как падение только с точки зрения вершины шеста. Но если мы больше за него не держимся? Исчезает привилегированное «Я там» относительно ничтожного «Я здесь»
Так десять сторон мира становятся нашим телом. Здесь исчезают прилагательные.
— С.
«С вершины стометрового шеста сделай ещё один шаг»
— это дзен-буддийский коан. У него есть продолжение: «И тогда десять направлений мира станут всем твоим телом»
* ощущение тупика возникает, когда вершина показывает, что нам больше не нужен костыль.
Представьте буквально шест. Пока мы лезем, у нас есть ощущение движения. Вверх или вниз — каждое движение тела показывает само движение этого тела в мире; мы определяем своё положение относительно своего предыдущего положения. Когда я пишу «костыль», я имею в виду не то, что мы без этого неполноценны, а то, что он позволяет нам вообще ответить на вопрос: «Где я?»
Последний шаг невозможен именно потому, что мы пытаемся его сделать теми же способами, которыми дошли до предпоследнего. И вот вершина (её мы и называем тупиком) — это не про предел наших возможностей, нет, а про предел возможностей того, через что мы себя измеряем.
А следующий шаг выглядит как падение только с точки зрения вершины шеста. Но если мы больше за него не держимся? Исчезает привилегированное «Я там» относительно ничтожного «Я здесь»
Так десять сторон мира становятся нашим телом. Здесь исчезают прилагательные.
— С.
ᅠ
Он испугался. Поэтому тот, кто один, боится. Затем он подумал: если кроме меня ничего нет, чего мне бояться? И страх исчез.
— Ведата
Он испугался. Поэтому тот, кто один, боится. Затем он подумал: если кроме меня ничего нет, чего мне бояться? И страх исчез.
— Ведата
ᅠ
ты злишься,
ходишь, спотыкаясь, —
здесь всё не так и всё не то вокруг
но ты не видишь,
те назойливые петли под ногами
падением тебя уже ведут
и Лунный старец сделал тебя тесным
«Нечестно!
Я не себе принадлежу!»
смотри, ну разве это не чудесно?
там место,
где тебя очень сильно ждут
— «19» С.
ты злишься,
ходишь, спотыкаясь, —
здесь всё не так и всё не то вокруг
но ты не видишь,
те назойливые петли под ногами
падением тебя уже ведут
и Лунный старец сделал тебя тесным
«Нечестно!
Я не себе принадлежу!»
смотри, ну разве это не чудесно?
там место,
где тебя очень сильно ждут
— «19» С.
ᅠ
question: «Рождение происходит из грязи» — как вы это интерпретируете?
Здесь нет «правильных» ответов. То, что есть у меня, нет у вас; это позволяет мне видеть это по-своему. То, что есть у вас, нет у меня — у вас есть доступ к альтернативному углу. Истина в совокупности.
question: «Рождение происходит из грязи» — как вы это интерпретируете?
Здесь нет «правильных» ответов. То, что есть у меня, нет у вас; это позволяет мне видеть это по-своему. То, что есть у вас, нет у меня — у вас есть доступ к альтернативному углу. Истина в совокупности.
ᅠ
Заметки:
Гейзенберг говорил, что то, что мы наблюдаем, — не сама природа, а природа, представленная нашему способу постановки вопросов.
Заметки:
Гейзенберг говорил, что то, что мы наблюдаем, — не сама природа, а природа, представленная нашему способу постановки вопросов.
ᅠ
привет, это сара!
Сегодня/завтра я здесь — @low29 активно всем отвечаю по поводу видео на youtube. Вы можете выбрать один месяц или несколько вам интересных (в комментариях все темы), доступ к ним по покупке у вас остаётся до конца. Цены чисто символические, чтобы у всех была возможность доступа.
Там около 100 видео. Знаю, что они многим помогли разобраться с собой, своими мыслями (спасибо за ультра-тёплые слова, рада быть рядом💘 ). Пусть они и дальше найдут своих слушателей в эти дни!
Hurry up!
всех обнимаю, сегодня на связи!
Сара
привет, это сара!
Сегодня/завтра я здесь — @low29 активно всем отвечаю по поводу видео на youtube. Вы можете выбрать один месяц или несколько вам интересных (в комментариях все темы), доступ к ним по покупке у вас остаётся до конца. Цены чисто символические, чтобы у всех была возможность доступа.
Там около 100 видео. Знаю, что они многим помогли разобраться с собой, своими мыслями (спасибо за ультра-тёплые слова, рада быть рядом
Hurry up!
всех обнимаю, сегодня на связи!
Сара
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
ᅠ
В Святом писании был изображён занятный момент: Адам и Ева были в саду «и были оба наги… и не стыдились». До запретного плода и после него ничего (!) физически не изменилось. Реальность та же, сад тот же, тела те же. Но затем: «Открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги». То есть грехопадение — это формирование в сознании разницы между тем, чтобы быть, и знать, что ты есть.
* это когда мы из процесса существования, делаем себя объектом в процессе существования. Как я выгляжу в глазах других? Тут грехопадение создаётся из стыда. Адам и Ева начинают прикрываться листьями и прятаться.
И самое интересное для меня тут вопрос Бога: «?айекка» — «Где ты?»
Бог, понятное дело, знает где Адам; сам вопрос нужен для того, чтобы вступить в разговор.
Поскольку я уже описала, что ничего физически не изменилось, потому он и не озвучил, например, «Что ты сделал?». Реальность не изменилась. «Где ты?» — про потерю собственного положения относительно этой реальности.
Адам ответил, что он услышал Его голос, забоялся, что наг и скрылся. Бог задал следующий вопрос: «Кто сказал тебе, что ты наг?» — kind of, кто вынудил тебя превратить факт своего существования в оценку своего существования?
Человека не изгоняют из Рая, Эдем перестаёт быть Эдемом, когда в нашем восприятии возникает интерпретация мира и себя в мире. Змей — это образ первого сомнения в себе. «Откроются глаза ваши и будете как боги, знающие добро и зло» — чтобы что-то извне было плохим, нужно определить себя, как хорошего, и наоборот.
Так создавалась дуальность.
В Святом писании был изображён занятный момент: Адам и Ева были в саду «и были оба наги… и не стыдились». До запретного плода и после него ничего (!) физически не изменилось. Реальность та же, сад тот же, тела те же. Но затем: «Открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги». То есть грехопадение — это формирование в сознании разницы между тем, чтобы быть, и знать, что ты есть.
* это когда мы из процесса существования, делаем себя объектом в процессе существования. Как я выгляжу в глазах других? Тут грехопадение создаётся из стыда. Адам и Ева начинают прикрываться листьями и прятаться.
И самое интересное для меня тут вопрос Бога: «?айекка» — «Где ты?»
Бог, понятное дело, знает где Адам; сам вопрос нужен для того, чтобы вступить в разговор.
Поскольку я уже описала, что ничего физически не изменилось, потому он и не озвучил, например, «Что ты сделал?». Реальность не изменилась. «Где ты?» — про потерю собственного положения относительно этой реальности.
Адам ответил, что он услышал Его голос, забоялся, что наг и скрылся. Бог задал следующий вопрос: «Кто сказал тебе, что ты наг?» — kind of, кто вынудил тебя превратить факт своего существования в оценку своего существования?
Человека не изгоняют из Рая, Эдем перестаёт быть Эдемом, когда в нашем восприятии возникает интерпретация мира и себя в мире. Змей — это образ первого сомнения в себе. «Откроются глаза ваши и будете как боги, знающие добро и зло» — чтобы что-то извне было плохим, нужно определить себя, как хорошего, и наоборот.
Так создавалась дуальность.