Важный день.

Спасай нас молитвами твоими, Серафим, преподобный отче наш!

Пост про Кука внезапно открыл одну вещь. Оказывается, многие путают Джеймса Кука и Томаса Кука. Время почистить Куки — разобраться, кто есть кто и причём здесь Маршак с Высоцким.

https://dzen.ru/a/aYeIV2WXVS-KcA0a

Многие удивляются, что главная героиня большинства историй — Аляска. Однако, внимательным очевидно, что у Лавины другая роль, почти все «Сказки Лавины и Аляски» рассказаны от её имени. Поэтому я считаю Лаву своим полноценным соавтором.

У Лавины была такая черта — на улице она время от времени припадала к земле, нюхала и слушала её. Могла неподвижно и внимательно заниматься этим и двадцать, и тридцать минут. Однажды я вычитал, что остяки верили, что хаски слушают таким образом голоса предков. Уверен, так и есть.

Лавина вообще была исключительно умной, внимательной и строгой собакой, не в пример взбалмошной и непоседливой Аляске. А ещё у Лавы была жёсткая, почти колючая шерсть, а у Аляски — мягкая, как пух.

Наверное поэтому Аляски не хватает гораздо больше — не хватает её тепла, пушистости, шершавого языка, любопытной морды. По Лавине скучается совсем иначе — она будто всегда рядом. Потому что ум бессмертен.

А ещё именно с Лавиной мы целый год прожили вдвоём, и это был совершенно удивительный опыт, за который я ей благодарен.

Но грустно сегодня всё равно.

Год без Лавины Михалны, закадычной моей подруги, постоянной собеседницы и единомышленницы. Я помню тебя, и все твои уру-ру.

^^ ^^

Из огня, да в полымя.

Как-то смотрел инфографику, где показывали, какие зоны мозга отвечают за какие дела. А теперь без всякой инфографики чувствую. Где болит, там и работает.

Если у меня на этой неделе разорвёт башку — знайте, место прорыва отвечает за юридические дела. Ну или за телефонные звонки — это пока самое сложное.

Оказывается, вчера умер Генрих Падва — ещё один юрист из плеяды тех, кто сформулировал для нас когда-то саму профессию. Думаю, для большинства моих коллег-ровесников Падва — первейшая ассоциация со словом «адвокат».

Я слегка выпал из медиаполя, но наверняка вчера много писали о том, как много Генрих Павлович сделал для юриспруденции, уголовного процесса, правозащиты и так далее. Достаточно, в принципе, было бы и одной отмены смертной казни.

Но лично для меня феномен Падвы в другом. Он постоянно защищал каких-то подонков — убийц, насильников, педофилов, криминальных авторитетов, зарвавшихся чиновников и прочий сброд.

Защищал неистово, компетентно и эффективно, давая нам, будущим защитникам, понимание самой основы нашей профессии — каждый человек заслуживает право на защиту в суде, на то, чтобы его права и законные интересы соблюдались. Каждый человек — вне зависимости от того, что, как и почему он совершил.

Мы в странном правовом поле живём. У нас нужно иметь огромное мужество для того, чтобы защищать невиновных, но ещё большее — чтобы защищать виновных. Адвокат всегда находится под обстрелом общественного непонимания самой сути адвокатуры.

Защищать в суде преступника — не равно оправдывать преступление. Невозможно представить, под каким давлением общественности находился покойный, защищая Япончика. Выдерживать это давление — и есть быть адвокатом.

20 февраля исполнилось бы 95 — с этими именами по-настоящему уходит эпоха и от этого особенно грустно.

Как была эпоха великих географических открытий, было и время великих юридических преобразований. И Генрих Павлович Падва был одним из титанов, сдюживших эти преобразования.

Нам ошибочно кажется, что переход от несвободы к свободе — это освобождение, на самом деле это не совсем так. Свобода подразумевает ответственность, ответственность требует мужества. Особенно от адвокатов.

Поэтому когда умирает крупный адвокат, нужно относиться к этому, как к гибели воина. Его память, его славу должна подхватить культура и сохранить их любой ценой. Это очень важно и очень ответственно.

UPD:

Великим счастьем было учиться во времена, когда были такие авторитеты, как Падва, Толстой, Кононов, Лебедев, Тихомиров, Чечель. Честно говоря, не знаю, на кого можно равняться сегодня.

Всю жизнь я обращаю внимание на буквы. Особенно радуюсь, когда они применены необычно, имеют прикладное назначение.

Я даже был одно время коммерческим директором завода световых букв, на котором изготовлены самые большие светодиодные пиксельные буквы страны — вывески «Газпром-Арены».

Эта лавочка — прямо шедевр. В ней есть ещё дополнительно какой-то, я бы сказал, «советский» шарм. Хотя это вроде бы современная конструкция.

В коллекцию, в общем. Странно, что раньше не обращал внимания. Есть ещё такая же, но с русскими буквами, но использовать две фотографии в одном посте — слишком жирно. И так у меня с текстами лучше, чем с иллюстрациями к ним.

🥫(Пост забетонирован законсервирован заблаговременно).

К книге Роя Медведева «Генезис и последствия сталинизма» Юрий Андропов (!) написал в ЦК следующую записку:

«Книга… основана на тенденциозно подобранных, но достоверных фактах, снабжённых умело сделанным комментарием и броскими демагогическими выводами…»

В принципе, это описание подходит ко всему, что я читал у Медведева (даже у Медведевых — многие книги написаны в тандеме с братом).

Можно пока поспорить по поводу книг о Путине, но история рассудит — пока вообще рано обсуждать, что с ним достоверно, а что «демагогические выводы». Кстати, именно Рой Медведев написал книгу о Путине для серии ЖЗЛ — меня всегда топорщит, когда в ней выходят тома про живых людей.

Про Роя Медведева теперь можно писать смело — сегодня замечательный писатель ушёл из жизни, в минувшем ноябре ему исполнилось сто лет.

(Любопытно, что брат покойного, Жорес Медведев, был известным геронтологом, то есть изучал проблемы старения и долголетия).

Самый крутой факт о Рое Медведеве, который мне известен — то, что первую книгу он умудрился издать ещё в девятом классе.

Странно, когда умирают такие писатели — в какой-то момент начинает казаться, что они бессмертны. Это, впрочем, так и есть. Книги были и остаются лучшим способом сохраниться.

Оказывается, четырнадцатое февраля — ещё и международный день книгодарения — практически, день всех влюблённых в книги. Год назад этот день был двойным для меня праздником, поэтому в этот раз отмечать, скорее всего, не буду.

Но вообще, книгодарение — одна из моих любимых забав, и подарил я гораздо больше книг, чем прочитал. Вообще, когда читаю что-то хорошее — обязательно кому-нибудь дарю. Самые мои любимые книги подарены десятки раз и есть одна, которую я дарил несколько сотен раз.

А ещё четырнадцатое февраля — середина между зимой и весной. Наши предки делили год не на четыре сезона, а на восемь — кажется, по 42 дня, и я точно помню, что именно 14-15 февраля зима совершает посадку, а весна берёт разбег. Солнце становится ощутимо теплее. Это ли не любовь?

🥫 Надеюсь, у вас теплее, чем у меня. Привет вам, люди будущего;)

Нам кажется, что мы эволюционируем, в том числе развивается и интеллект. А ведь это как минимум не очень очевидно, а скорее всего — не так. То, что мы освоили компьютер, а «прадед везде успевал на коне», ни о чём не говорит.

Мой дед, Алексей Андреевич Виноградов, был простым мужиком из тупиковой смоленской деревни. Тупиковой во всех смыслах — я там был, никаких перспектив, единственный выезд в сторону райцентра навсегда размыло ещё при советской власти.

Дед пользоваться компьютером не умел, смартфона у него не было, папа купил на дачу мобильный телефон в форме домашнего — с трубкой.

Но у деда был исключительно подвижный ум. Однажды мы убирались в дедушкиной квартире и обнаружили трудовую книжку. Обычно это тощая книжица вроде паспорта. Книжка дедушки Лёши была толщиной с телефонный справочник. А ведь он почти всю свою жизнь работал на одном месте — слесарем на Ленинградском металлическом заводе.

Остальное — рационализаторские предложения и награды за них. Такое ощущение, что дед в одиночку поднял завод, я не ёрничаю. Ему до всего было дело — от петлей на шкафчиках рабочих в раздевалке до эффективности работы станков, от экономии света до удобства доступа к ручному инструменту.

В быту дедушка был так же пытлив — даже в старости, немного уже тронувшись умом, всё время что-то разбирал и в чём-то разбирался. Даже когда уже не мог собрать обратно. Лучшим подарком до последнего был радиоприемник — главное, чтобы деталей побольше, как в Лего.

А ещё мы один раз ходили вместе в лес, за вениками. И я удивился, как легко дедушка ориентируется в лесу и как просто объясняет дорогу — всюду у него были указатели, то следы, то какие-то наросты на деревьях, то ещё что-то, на что я бы и внимания не обратил. А дед ходил за вениками, грибами, черникой и клюквой, а ещё за мхом — далеко, «за железку».

Я тут прилетел в Самару, а там новый аэропорт — современный, навигация сделана удобная, всё на свете. Что думаете? Вышел и сразу же растерялся в новом, большом, людном пространстве. Конечно, потом разобрался, но первая растерянность насторожила и заставила подумать.

Дедушка очень много читал и всегда стремился обсуждать прочитанное. К сожалению, не находил в этом поддержки, в том числе и моей. Мне было интереснее с другим дедом, читавшим более рафинированную литературу, мы были на волне.

Казалось, ведь на самом деле, на волне я был с обоими. Просто я тогда не способен был заметить, несколько героически сражался дедушка с эволюцией, как плыл маленький кораблик маленького человека — через какие штормы, наперекор всему.

Сейчас мне понятно, насколько эффективными были для дедушки простые книги, несколько они усложняли его мир, сколько давали энергии для исследований, воображения, фантазии, интеллектуальной деятельности.

Удивительно и парадоксально, но со временем, мы отказываемся от всего, что помогало нам развивать интеллект. Не прокладываем маршруты, не ищем по справочникам, не добываем еду, не чиним то, что поломалось. Живём себе на всём готовеньком. Нам даже не нужно ничего себе представлять — везде экранчик.

Ничего удивительного в том, что мы так боимся искусственного интеллекта. Даже не начав ещё думать по-настоящему, он уже умнее большинства из нас. И развивается.

Важно понять одну штуку. ИИ — это семантическая модель. Если говорить просто, ИИ много читает и знает много слов. Эти инструменты сегодня доступны человеку, как никогда.

Толстой использовал более сорока тысяч слов. Современный школьник — около двух тысяч, из которых не меньше трети — какой-то кринж. Нам нужно срочно усложняться. Усложнять нашу жизнь ровно там, где мы привыкли её упрощать.

Попробуйте сгонять в соседний город без навигатора и телефона, с двумя пятитысячными купюрами, на электричке. Вы гарантированно офигеете. Боюсь, что некоторые не смогут вернуться назад.

Я много взаимодействую с водителями и удивляюсь — как можно не знать, как устроен автомобиль. Дед знал, хотя машину не водил. Водил трактор. В двенадцать лет.

Вот такая... Херота.

(🥫)

Вот и поговорили с дегенеративной языковой моделью Сбербанка (ИИ на букву «Г») о том, нужно ли как-то обозначать фамилию Алексея Навального при упоминании в соцсетях. Вопрос был предельно корректным и совершенно юридическим, лишённым всякой политической или личной позиции. Видимо, само имя табуировано. ИИ вёл себя при этом так тупо, что я на него сорвался и наорал.

Докладываю. Орать на Г. бесполезно. Чем больше его посылаешь в сторону фаллического образа, тем больше он склонен поддерживать диалог. Вообще не понимает, когда нужно остановиться. Хотя, казалось бы, это первое, чему должен быть обучен голосовой ИИ — не вестись и не накручивать пользователя.

Короче, я злой — дайте мне шоколадную конфету, чтобы успокоиться.

Два года без Алексея.

Неважно, прав он был или неправ, хорошим был или плохим, агентом Запада, проектом Кремля, честным журналистом или опасным провокатором.

Важно, чтобы в прекрасной России будущего никто не умирал в тюрьме. Вне зависимости от чего-либо. Ни-ког-да.

UPD: Кстати, о других оппозиционерах та же модель рассказывает охотно — радостно несёт лютейшую крамолу и с удовольствием потом её обсуждает. Непонятно.

Для меня чей-то день рождения — это обычно предыдущий день. Я подолгу готовлюсь, выдумываю что-то, запариваюсь — что подарить, как упаковать, куда пойдём.

Завтрашний день проведу один, как, видимо, и остальную жизнь, но накануне — накануне с удовольствием вспомню прошлогоднюю суету.

Кстати, для одного из своих друзей я придумал продукт, который в минувшем году оказался самой продаваемой позицией — а мне ведь просто нужен был подарок важному для меня человеку.

Лучшие идеи так и появляются — когда кому-то что-то больше всех нужно.

В детстве, кстати, за это ругали: «Тебе что, больше всех нужно?» и всё вот это. Да, нужно! Тогда, впрочем, не мог себе позволить так ответить. Дети зависимы от старших, субординация. Да и понимал ли.

Это для подумать.

А вообще, восемнадцатое февраля — мой личный праздник весны. По целому ряду причин. По двум. Разве двух причин мало?

🥫.
Мишки, сердечки. Отложенный пост. 🐻
Ложки-матрёшки, оранжевый хвост. 🦊

Однажды я не подготовился к экзамену по отечественной истории — выучил только один билет. Решил, что, как в анекдоте, буду любую тему сводить к отмене крепостного права. Хороших школьных знаний (а историю нам преподавала легендарная учительница — Светлана Александровна Филатова) с большим запасом хватало, чтобы провернуть такую спецоперацию.

Экзамен принимал Алексей Иванович Королёв — легенда юрфака уже потому, что дважды был его деканом. Билет был про войну двенадцатого года.

После моего заявления о том, что победа над Наполеоном обусловила отмену крепостного права, мы подружились с профессором, я часто забегал к нему в гости, а теперь (каюсь, нечасто) навещаю на Никольском кладбище.

Логика была в том, что человек, который с бог знает чем в руках победил одного из самых успешных завоевателей всех времён, не может и не должен мириться ни с какими ограничениями свободы.

Алексей Иванович говорил, что это гимн справедливости и только очень хороший юрист это может сформулировать. Думаю, я изрядно краснел — относительно хорошим юристом я стал двадцать лет спустя, а тогда мы цветами торговли, и страховками.

Впрочем, и теперь, во время идиотских неравных битв, где их оружия у тебя, самое большее — ложка-веретено (это вот эта штуковина для ковыряния мёда), да перо, да великое русское слово (из трёх и более букв), я держу в голове, что любой неравный бой — верный путь к свободе.

Это и бой с болезнью за здоровье, и разборки со старыми врагами, и какие-то прочие вызовы, коих на мой век выпало с избытком.

Понимание свободы невозможно без понимания несвободы. Кто не имел врага, не оценит друга. Кто не терял всего, навряд ли сумеет найти что-либо значимое. Поэтому я к любым вызовам отношусь относительно спокойно, в равной мере люблю все свои шрамы.

Если изрядно курящий серый волк может сдуть твой домик — это ли не шанс на постройку более надёжного жилища. К счастью, волчара тоже развивается, постоянно усложняя задачи.

Живое от неживого отличается тем, что может плыть против течения. Значит, живой. Остальное, приложится.

Считается, что культурный минимум взрослого человека — 12 книг в год. В тюрьме читают кратно больше. Там попросту нечего больше делать.

Добывать книги сложно — библиотеки не пополняются и ветшают, водят туда неохотно. Передать книгу через передачи — сложно (цензура не справляется). Какие-то привозят со свободы новенькие, что-то приносят адвокаты, что-то отдают (а иногда специально покупают) сотрудники. Кому-то передают родственники на суде — это запрещено, но конвойные закрывают глаза.

Не так давно разрешили читать электронные книги, но ни разу не видел, чтобы кому-то удалось «затянуть».

Если в камере есть книга — её по очереди читают почти все. Иногда несколько раз подряд. Налажен и обмен между камерами — таскают по «дорогам», передают друг другу через баландёров и дежурных.

«Шантарам» и «Мотылёк» — суперхиты. На них очередь на всю тюрьму, владельцы получают разные ништяки — сигареты, шариковые ручки, сгущёнку, лимоны, чеснок и другие тюремные драгоценности.

Во многих камерах целые библиотеки. Когда перемещают в другую камеру, сразу интересуешься — что есть почитать, рассказываешь о том, что есть в прежней хате.

А ещё книги обсуждают — красноречиво, с тематическим лексиконом, но довольно глубоко и часто сентиментально. Вышел бы отличный вариант «Разговоров мужчин».

Четырёхместная читающая камера запросто переваривает десять книг в месяц — если удаётся столько собрать. Это 120 книг в год. Десять культурных минимумов, а так как узников четверо — сорок! Это очень много, это огромный вклад в культуру, и конечно важная составляющая исправления.

В ходатайствах об УДО я всегда пишу о том, как, чего и сколько человек читает. Уверен, это увеличивает шансы.

Всего в системе ФСИН около 850 библиотек. К сожалению, в тюрьме библиотека — это, как правило, не место, а шкаф в пустующей камере.

Непонятно, почему этот огромный потенциал почти никак не используется. По-моему, это просто необходимо.

Вот и новый список книг. Теперь каждую книгу, где упоминаются запрещённые вещества до́лжно маркировать очередной наклейкой.

В небольшом магазине около тридцати тысяч наименований книг. Кто должен сверять этот ассортимент с кучей списков — вопрос открытый.

Ошибочно полагать, что каждый книготорговец читал все книги и без труда по корешкам узнает, что и где «пропагандируется».

Все списки меняются постоянно, за этим надо следить. Кроме того, меняется список запрещенных препаратов. Кто этим будет заниматься — непонятно. Директор по спискам.

Штраф для ООО — шестьсот тысяч рублей. Чтобы столько заработать, нужно продать несколько тысяч книг. Такая, вот, поддержка книжной культуры и независимой розницы.

Зависимой, впрочем, тоже. Просто для зависимой это — слону дробина.

Давление на независимые книжные магазины, малые издательства и писателей будет усиливаться. Свободное чтение — единственный инструмент формирования цивилизованного общества в целом, и каждого конкретного человека в отдельности.

«Красное и белое» в шаговой доступности по всей территории страны, убогая музыка, поэзия и кино — вот из чего должна состоять наша новая национальная культура.

К счастью, мы с вами знаем, какие книжки нужно читать из уже имеющихся, с новыми тоже как-нибудь разберёмся. Похоже, каждому нужно будет выучить по одной.

Если кто-то решит зубрить «451 градус по Фаренгейту» — пожалуйста, берегите себя.

Каждый раз, когда всё идёт не по плану, я сажусь и составляю новый. Какой ценой — не так важно, новый всегда лучше. Всегда — это вообще всегда, совсем, каждый раз.

Каждый раз, когда всё идёт не по плану, я точно знаю о том, что новый план будет лучше прежнего. Что всё это не «за что», а «для чего».

Каждый раз знаю, что это просто цена, и её просто нужно заплатить, как нужно заплатить в магазине за кефир и булку. Заплатить, и всё. У всего есть цена, у лучшего плана — такая.

Люблю ли я, когда всё идёт, как по маслу? Люблю. И к сожалению никогда не обращаю внимания на то, что масло это кто-то пролил. Не так важно, умышленно он это сделал, в силу природной неуклюжести или глупости, из мести или по недомыслию.

Важно, что человек, оказывается, смертен, а иногда внезапно смертен. И это не та цена, которую ты должен заплатить даже за очень хороший план. Только за Родину должен. И за любовь.

Инфаркт, покушение, ковид, инсульт. Странно, но даже пройдя всё это, я только сейчас начинаю осознавать, что смертен, что земной путь конечен, и ты должен что-то успеть. Что-то, что не сможет продолжить твоя бессмертная душа. Что-то, что без тебя не смогут продолжить ни наследники, ни последователи.

Ерунда, что нет незаменимых людей. Просто есть дела, в которых конкретный человек не так важен. Бездуховные. Но есть и те, в которых ты не винтик, а несущая опора. Такими и нужно заниматься.

В самолёте говорят, что маску сначала нужно надеть на себя, потом на ребёнка. Нужно стать родителем, чтобы понять, насколько это сложный выбор, и хорошим родителем — чтобы понять, насколько он в действительности важен.

Я так привык уступать свою маску кому угодно, что теперь не знаю, возможно ли определить, где она. Ни этот вопрос, ни ответ на него не имеют вообще никакого значения, пока полёт проходит в штатном режиме.

В нештатной ситуации отвечать на него будет некогда. Это стало так мучительно понятно за последний год.

Дело не в предательствах и не в проблемах со здоровьем, не в ошибках и не в выводах, не в чём-то конкретном и определимом. То есть, наверное, и во всём перечисленном тоже, но главное дело — в том, сохраняешь ли ты способность верить в людей. В том числе и в себя самого.

Я стараюсь сохранять эту способность. Стараюсь верить, что в критический момент кто-то скажет: «Миш, вот твоя маска! Мы сберегли её для тебя. Дыши, пожалуйста».

Эти пресловутые самолётные маски, они ведь никуда не подключены, там химический генератор кислорода внутри. Железо и какой-нибудь хлорат натрия. Минут на десять хватит такой, если не очень жадно дышать. Считается, что этого времени должно хватить пилотам, чтобы спуститься на безопасную высоту — тут уже или новый план, или катастрофа.

Выбор без выбора.

В центре круглого зала Пулковской обсерватории находится так называемый «нулевой километр» — условный знак, через который проходит Пулковский меридиан — от него вёлся когда-то отсчёт долготы на картах Российской империи.

Петербург — прекрасная отправная точка, самый книжный, самый литературный город. Нулевой километр книжной России точно где-то здесь. Каждый раз, когда начинается разговор о литературных маршрутах и встаёт вопрос о точке старта, появляется много интересных вариантов.

А меня тянет в Суйду, куда привёз меня когда-то Михаил Задорнов, и где мы бывали с ним насколько раз, и где расстались в последнюю нашу встречу, в последний раз пожали друг другу руки.

В Суйде родилась в 1758 году Арина Родионовна — няня Пушкина. Задорнов часто говорил, что без неё не было бы современного русского языка, и великой русской литературы в том виде, в котором мы её знаем и любим. И он так это говорил каждый раз, будто свечку держал (сейчас понимаю, что и впрямь держал).

В 2009 году Михаил Николаевич вложил миллион рублей в этот памятник. Помню, я так удивился — мы в машине ехали, а он говорит: «У меня миллион тут, в пакетике, памятник куплю». «Себе?» — спросил я как-то автоматически, а он рассмеялся и говорит: «Мне — сами как-нибудь, а я — Аринушке».

Он всегда её так называл, Аринушкой. И садик с памятником сейчас так называется, будто в честь Задорнова. Меня это каждый раз веселит.

Как правило, Арину Родионовну представляют старушкой. Оказывается, это из-за Есенина, но это другая история. На памятнике ей сорок восемь, и это молодая женщина. Саше семь, совсем мальчишка.

Няня заботливо протягивает руку и Михаил Николаевич считал, что подержаться за неё — к удаче. И тогда, в последнюю нашу (и их) встречу, держал её за руку, Аринушку свою. Не знаю, чего загадал.

Неподалеку, в Кобрино, есть дом-музей Арины Родионовны, но сегодня показывать вам его не буду. Вдруг мы решимся от него начать маршрут «Большого книгосветного путешествия».

А памятник — покажу. И за руку подержался. На удачу. Для меня книжный нулевой километр — здесь, у Аринушки.

Однажды писатель Александр Цыпкин, в обмен на одну из моих бесконечных историй, вручил мне солнцезащитные очки, которых я в жизни не носил, так как ношу обычные, да и мир люблю воспринимать во всём его полноцветном многообразии. Если бы Саша знал, как и для чего пригодится мне его подарок, он бы немедленно ослепил на время своего Славика. Полноцветное многообразие стало вдруг многообразным до безобразия, а тёмные очки неожиданно помогли это развидеть.
— Уж лучше бы троилось, уж поверьте моему опыту. — В голосе доктора не мелькнуло и тени сарказма, в котором я рассчитывал было найти для себя поводы для успокоения и некоторой бравады. За секунду до этого я сказал, что двоение в глазах определённо лучше троения, но вскоре понял, почему это не так. Дело в том, что из трёх изображений ещё как-то можно выбрать среднее (если, конечно, не идёшь на столб). А из двух — нет.
Тем более, что двоение — это не совсем двоение (уж не знаю, кто его так назвал). Строго говоря, это совсем не двоение. Количество изображений находится в активном поиске и зависит от ряда факторов, угла обзора, освещённости, фокусного расстояния и чёрта в ступе (куда без него, родимого). Иногда всё это произвольно меняет цвета, мигает и переливается. Вот тебе, бабушка, и полноцветное многообразие мира, мать его за ногу. Говорят, диплопия (это и есть двоение в глазах) — часть того ballet de la Merlaison, который отплясывает нервная система после инсульта. Это не обязательно, но определённо вероятно. Собственно, вот.
Как-то я написал, что испугался, поняв, что вижу буквы, но не могу читать. Так вот, тогда я не испугался. Ведь сразу понял, что раз различаю буквы, то и повторно обучиться чтению смогу. Как-то это сразу стало понятно, моментально. С двоением было не так. Ты сразу дезориентирован полностью, не понимаешь, что происходит и автоматически думаешь, что это останется с тобой навсегда. Думаю, я бы меньше испугался, если бы вообще ослеп. В свершившихся изменениях можно освоиться, в продолжающихся — бесполезно.
Не помню, как добрался до Института мозга человека (сразу понял, что дело не в глазах, был предупреждён — значит, вооружён), не помню, кто приехал, собрал, отвёз, нашёл и так далее. Оказалось, что диплопия лечится, есть специальные приборы и есть специальные упражнения. Более того, есть специальные очки, помогающие стабилизировать картинку в быту. Стоят, как чугунный мост, хотя они и не из чугуна.
В общем, в очередной раз узнал много нового о себе, своём организме, человеческом мозге и (куда без этого) некоторых людях в окружении. Ещё научился делать почти всё с закрытыми глазами, потому что так реально легче. Учишься доверять слуху, рукам, памяти и лбу, довольно безошибочно обнаруживающему любые препятствия. Впереди щё куча терапий, занятий, специальных очков и прочих радостей жизни на букву «г», но плохой погоды не бывает, бывает плохая одёжка.
Глаза теперь болят практически постоянно. Я, впрочем, уже привык и почти не замечаю. Разве что иногда, когда вдруг поймаю солнечного зайца, буду ослеплён красотой незнакомки или забуду выключить на ночь свет и вдруг проснусь среди ночи. Подспудно научился пользоваться маской для сна и тёмными очками, диктовать текст другому человеку (вот уж чего никогда не умел). Ну и парочку невероятных историй, конечно, тоже успел нажить. Надеюсь, выменять их у Цыпкина на что-нибудь полезное.
Будем считать, что нет худа без добра. Мы продолжаем, не переключайтесь.

Ни планировать, ни сосредотачиваться он не умел. Но, на своё счастье, он обладал великолепным мозгом и превосходил умом своих соперников — плотоядных. Тело его приобрело вертикальное положение, руки и ноги изменились, умственные способности развились ещё больше. Он использовал их во всю мочь, и у него появился шанс выжить.

Десмонд Моррис
«Голая обезьяна»

#читатник