Мусора бывших спортсменов-бандитов дёргали в послесудебный отдел — был такой негласный орган в лагерях тогда, чтобы пытать и показания выбивать, либо узнать, где у кого они на воле бабло прячут, которое в 90-е награблено было, могли так хоть сутки держать. Когда пацаны оттуда выходили, они от злости из-за беспомощности и униженного положения на петухов со шнырями срывались, как обычно в жизни, на тех, кто ниже и слабее: пиздили их до полусмерти, либо ебали всеми доступными способами во все дыхательно-пихательные отверстия, даже тех, кто помладше, ребят-крепышей, приглашали в таких развлечениях поучаствовать: «Чё, пацаны, въехать кому-нибудь хотите?» И вот так обычно и переводился кто-то из шнырей в пидорасы, даже мужиков некоторых ебали. Менты всё это знали, конечно, но не вмешивались, потому что им это на руку было: так легче власть держать в лагере, когда все ненавидят друг друга. Да и сами они тоже не против кого-нибудь поебать были, если бы не честь мундира, то они и сами бы в петушатник на огонёк заглядывали: был у нас один опер такой, лейтенант, он, когда начальства рядом не было, вызывал к себе педераста посимпатичнее из молодых, и ебал всю ночь... А потом, когда его застукали за этим делом, его в звании до капитана повысили и в другую колонию перевели, чтоб скандал замять... (Слегка морщит лоб, хмурит брови, словно слегка оправдывая такой порядок вещей.) Кто-то в этой жизни всегда под кем-то ходить должен... (Замолкает на несколько секунд, словно что-то вспоминая.) Но лично я петухов вообще ни разу не ебал: у нас байка во дворе ходила, типа легенда, у шпаны нашей, её дядь Саня рассказывал, который ещё при Сталине первый раз сел... Ну такой матёрый мужик был, лет, наверно, 30 отсиженных, мы уважали все его, за то что учил нас понятиям. Ну так вот: сидел он как-то в Сибири в лагере, под Красноярском, по 209-й (прим.: за тунеядство), и был у них там паренёк один молодой, тоже по той же статье, но он, типа, из интеллигентов был каких-то красноярских, принципиально не работал, потому что верующий был... Н-у-у-у, э-э-э, блядь, не знаю, как это называется правильно, не учился в институтах я... короче, блядь, не православный, а баптист какой-то что ли, такой, блядь, искренний верующий пацан, сам себе на уме. Он против советской власти был, но семья у него заряженная сама: они на электростанции в Красноярске какие-то начальники большие были, и в партии сами состояли, поэтому ему скощуху такую сделали — год ему дали только за тунеядство. И когда он в лагерь попал, он там тоже продолжал тем же заниматься, что на воле, мужиков агитировал за веру и против коммунистов бочку катил, за это в ШИЗО его сажали, пиздить боялись его из-за связей семейных, чтоб самих потом не посадили... Ладно, блядь, короче смысл вот в чём: он с блатными бухими закусился за то, что они над пидорасом издевались, а когда они его бить начали, то он в ответку дал — за это его скрутили и по бесу решили всей компанией его выебать, по кругу пустить его. И вот когда они шароёбили его, он их проклял, короче... (Прималкивает с гримасой мистического ужаса.) Ну, блядь, сказал что-то такое нечеловеческим голосом вообще, и всё... А потом, нахуй, он БЕРЕМЕНЕТЬ начал! Пузо росло и росло у него, что уже через пять месяцев у него прям как у барышни в положении брюхо стало — его мусора вообще в отдельную камеру посадили, и даже на работу водить его перестали лес резать, чтобы не видел никто его. Но его и так уже и не видел никто больше, даже родители: приехали в лагерь на свидание с ним, но менты им говорили, что сбежал в тайгу он к секте своей... напиздели, короче, им нахуй: сплетня такая ходила, что его куда-то в лабораторию сдали в КГБ, типа, засекретили его, чтоб не знал никто о случившемся. Ну а те, кто ебал его, они потом, когда он пропал, передохли все в несчастных случаях, пидоры: одному брюхо бензопилой нечаянно распороли, когда дерево пилили на промке, другого в драке зарезали, третий в больнице сдох, после того как шары себе в хуй загнал: инфекция пошла, а двое других от туберкулёза слегли...
(Закуривает сигарету.) Ну, блядь, я не знаю: я рассказывал сколько раз её мужикам, историю эту, они говорят, это выдумка всё, но я до сих пор верю, с детства ещё, в историю эту, поэтому не ебал никого на зонах...
Кстати, блядь, вот когда сидел тогда на двоечке, ну... где Петровна была, там батюшка у нас был — церковь там стояла, Николая Угодника что ли, тока он наоборот был, этот батюшка: в молодости он хиппи был, ну эти... блядь, как в Америке, тоже против советской власти, патлы носил длинные, и по дуркам его таскали без конца, а в девяностые он бросил всю эту хуйню, крестился в православие, и батюшкой стал, блядь. Ну, божественным стал, в общем, нахуй. И вот, блядь, он тоже в лагере, как Петровна, благодетельствовал на свои бабки: мужики в нём души не чаяли, знали, что он не стучит ни на кого и любили его как отца родного, да и он со всеми нами общался, говорил, что у него предки немцы поволжские были, и их Сталин ёбаный в Сибирь за это сослал всей семьей, поэтому он так коммунистов ненавидел... (Начинает улыбаться уголками рта, что-то вспоминая.) Бывало, мужики на исповеди на листок тетрадный понапишут, про то, что петухов ебали, он прочтёт, разорвёт листок, ну такой, короче... серьёзно так, поначалу перекрестит, благословит, а потом возьмёт кисточку из тазика с водой свячёной, да так даст по ебалу ей мужику! И как выдаст такой, чтоб вся церковь слышала: «Смотри, Бог накажет тебя, доиграешься ты... прелюбодей несчастный!» А мы чуть ли не падаем со смеху, и батюшка тоже улыбается глазами своими добрыми. «Искушение сильное у него, отче! Давайте мы на него тоже епитимию наложим, по-своему... чтобы и с ним кто-нибудь согрешил!» — кто-то громко сказал из мужиков ему. А у петухов отдельный угол в церкви был, петушиный, где у них свои иконы стояли все, и крестики с посудой у батюшки для них отдельные были: крестик такой специальный был, для пидорасов, с ручкой длинной сзади приделанной, метра полтора, как у лопаты совковой... чтоб пидор к батюшке близко не подходил, когда крестик целует... а звали его отец Евгений, батюшку этого, и фамилия у него тоже какая-то немецкая была даже... (Смотрит вниз, задумавшись.) Да-а-а, неоднозначная штука эта религия. Я вот верю в Бога, как и все остальные, но не божественный, как-то нет времени на всё это, молитвы не знаю никакие, я всё больше о детях думаю своих: у меня их четверо от жён разных, всех кормить-учить надо... Вот, нахуй, племянник мой тоже на СВО поехал, Толян, он здоровый такой, блядь, вот он божественный был — в церковь ходил на службу, нахуй, каждые выходные... Сидел он: мусора его поймали, хотели шесть миллионов на него повесить, поэтому и поехал на войну. Ну он красава, он даже с медалью домой вернулся, за ранение дали и за то, что 34 хохла убил. И, короче, когда приехал, его братулик пригласил на крестины в кумовья. Сходили они в церковь, покрестили малого, а потом гулянку устроили с братвой: взяли метадона цыганского, купили водки, пожарили шашлык, выпили, укололись... а потом у них на хате в следующее утро три трупа обнаружили. Царство небесное Толяну. (Плюет под ноги.)
Кстати, блядь, вот когда сидел тогда на двоечке, ну... где Петровна была, там батюшка у нас был — церковь там стояла, Николая Угодника что ли, тока он наоборот был, этот батюшка: в молодости он хиппи был, ну эти... блядь, как в Америке, тоже против советской власти, патлы носил длинные, и по дуркам его таскали без конца, а в девяностые он бросил всю эту хуйню, крестился в православие, и батюшкой стал, блядь. Ну, божественным стал, в общем, нахуй. И вот, блядь, он тоже в лагере, как Петровна, благодетельствовал на свои бабки: мужики в нём души не чаяли, знали, что он не стучит ни на кого и любили его как отца родного, да и он со всеми нами общался, говорил, что у него предки немцы поволжские были, и их Сталин ёбаный в Сибирь за это сослал всей семьей, поэтому он так коммунистов ненавидел... (Начинает улыбаться уголками рта, что-то вспоминая.) Бывало, мужики на исповеди на листок тетрадный понапишут, про то, что петухов ебали, он прочтёт, разорвёт листок, ну такой, короче... серьёзно так, поначалу перекрестит, благословит, а потом возьмёт кисточку из тазика с водой свячёной, да так даст по ебалу ей мужику! И как выдаст такой, чтоб вся церковь слышала: «Смотри, Бог накажет тебя, доиграешься ты... прелюбодей несчастный!» А мы чуть ли не падаем со смеху, и батюшка тоже улыбается глазами своими добрыми. «Искушение сильное у него, отче! Давайте мы на него тоже епитимию наложим, по-своему... чтобы и с ним кто-нибудь согрешил!» — кто-то громко сказал из мужиков ему. А у петухов отдельный угол в церкви был, петушиный, где у них свои иконы стояли все, и крестики с посудой у батюшки для них отдельные были: крестик такой специальный был, для пидорасов, с ручкой длинной сзади приделанной, метра полтора, как у лопаты совковой... чтоб пидор к батюшке близко не подходил, когда крестик целует... а звали его отец Евгений, батюшку этого, и фамилия у него тоже какая-то немецкая была даже... (Смотрит вниз, задумавшись.) Да-а-а, неоднозначная штука эта религия. Я вот верю в Бога, как и все остальные, но не божественный, как-то нет времени на всё это, молитвы не знаю никакие, я всё больше о детях думаю своих: у меня их четверо от жён разных, всех кормить-учить надо... Вот, нахуй, племянник мой тоже на СВО поехал, Толян, он здоровый такой, блядь, вот он божественный был — в церковь ходил на службу, нахуй, каждые выходные... Сидел он: мусора его поймали, хотели шесть миллионов на него повесить, поэтому и поехал на войну. Ну он красава, он даже с медалью домой вернулся, за ранение дали и за то, что 34 хохла убил. И, короче, когда приехал, его братулик пригласил на крестины в кумовья. Сходили они в церковь, покрестили малого, а потом гулянку устроили с братвой: взяли метадона цыганского, купили водки, пожарили шашлык, выпили, укололись... а потом у них на хате в следующее утро три трупа обнаружили. Царство небесное Толяну. (Плюет под ноги.)
"Отцы и дети."
— Молодёжь не хочет совсем на чужих ошибках учиться — говори, не говори, всё равно, пока не вхуевертится, не поймёт ничего в жизни. Друган мой, Василий, тоже сыночка воспитывает, ебать его в рот, совсем от рук отбился, не знаем, что и думать про него, ну совсем на нас не похож, не в нашу породу. Вот он, Вася, он вообще у нас на районе императором был: спортсмен, боксёр, борец, штангист — у него бицепс, как нога у меня был в двухтысячные. Начинал с нами мутить, потом сам стал на рэкете подыматься со спортиками, поднялись: скупку оборудовали и кафе с братвой открыли, пока я на зоне сидел. Ну он вообще уникальный парень был, которого у нас все знали и уважали, как дон Корлеоне, типа, из «Крёстного отца», потому что он общительный был очень и людей к себе располагал. Женился на модели-красотке, сына ему родила, а когда крестили мы его все, Димку-сына, он на крестинах тёщу свою выебал, тоже красоточку, тоже та ещё цаца, до сих пор хороша — соблазнила его. Ещё и в жопу даже дала, сама туда поебать попросила, а потом хуй после жопы в рот взяла, прикинь? Но у него головняк какой-то был: он почему-то самым умным человеком себя в мире считал по непонятным нам причинам: я вот как-то просто на все вещи смотрел, а он чего-то большего хотел — был одержим спортом, настолько, что даже кентам всем фотки свои дарил, на которых он в качалке мышцы показывает, и даже мне, нахуй, на лагерь вместе с гревом в посылке свои фотки присылал, как он позирует. Когда у него сынок родился, он вовсю в него ушёл, мечтал, чтоб его сын мастером спорта по дзюдо стал и в политику пошёл потом, как Володя Владимирович, нахуй, а ещё он почему-то всех этих ненавидел, ну, этих, блядь... (Немного заикается, щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить правильное определение) Во, вспомнил, субкультуру всякую. Помнишь, раньше ферзи были такие — панки, рокеры, металлисты — ну, такие, в куртках кожаных, волосы длинные, и «Металлику» слушали — вот он вообще декласснул их. Даже бывало, идём с ним просто, увидим таких, подходим пошугать-поприкалываться, я такой говорю им шутя, мол, вас постричь надо, пацаны, а он с ходу такой: «Я вам сейчас в рот кончу, нахуй!» И так далее: он всегда с ними так общался, говорил, что в рот хочет дать или в жопу выебать. Я ему так намекаю, ну успокойся, ладно, а его ещё больше злило это — заставлял пацанов таких отжиматься тридцать раз при нём в упоре лёжа. Днём как-то шли с ним за памперсами для сына его — сидит опять эта нечисть на лавочке, пиво пьёт, он же, как всегда, подходит: «Упор лёжа принять», а ему в ответ: «Иди нахуй, тупой бык». Так он того вальта взял и через себя по-борцовски, и об асфальт — хуяк! Сотряс мозга, нахуй! Ну и всё, пиздец, прогнали мы их, идём домой, а он уже план кубатурит в голове: говорит, «буду таких пидоров по улице ловить и заставлять спортом заниматься». И правда: они с братвой на тачке стали ездить, пихать таких в багажник, отвозили в качалку, брили патлы налысо машинкой и заставляли со штангой заниматься, особенно приседать с ней, чтоб жопу качать. А приседать тяжело очень: потом пацанчики-дрыщи эти как дцпшники после тренировки ходили, а того борзого, который нахуй Васю послал, он заставил булки ему целовать при всей братве...
— Молодёжь не хочет совсем на чужих ошибках учиться — говори, не говори, всё равно, пока не вхуевертится, не поймёт ничего в жизни. Друган мой, Василий, тоже сыночка воспитывает, ебать его в рот, совсем от рук отбился, не знаем, что и думать про него, ну совсем на нас не похож, не в нашу породу. Вот он, Вася, он вообще у нас на районе императором был: спортсмен, боксёр, борец, штангист — у него бицепс, как нога у меня был в двухтысячные. Начинал с нами мутить, потом сам стал на рэкете подыматься со спортиками, поднялись: скупку оборудовали и кафе с братвой открыли, пока я на зоне сидел. Ну он вообще уникальный парень был, которого у нас все знали и уважали, как дон Корлеоне, типа, из «Крёстного отца», потому что он общительный был очень и людей к себе располагал. Женился на модели-красотке, сына ему родила, а когда крестили мы его все, Димку-сына, он на крестинах тёщу свою выебал, тоже красоточку, тоже та ещё цаца, до сих пор хороша — соблазнила его. Ещё и в жопу даже дала, сама туда поебать попросила, а потом хуй после жопы в рот взяла, прикинь? Но у него головняк какой-то был: он почему-то самым умным человеком себя в мире считал по непонятным нам причинам: я вот как-то просто на все вещи смотрел, а он чего-то большего хотел — был одержим спортом, настолько, что даже кентам всем фотки свои дарил, на которых он в качалке мышцы показывает, и даже мне, нахуй, на лагерь вместе с гревом в посылке свои фотки присылал, как он позирует. Когда у него сынок родился, он вовсю в него ушёл, мечтал, чтоб его сын мастером спорта по дзюдо стал и в политику пошёл потом, как Володя Владимирович, нахуй, а ещё он почему-то всех этих ненавидел, ну, этих, блядь... (Немного заикается, щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить правильное определение) Во, вспомнил, субкультуру всякую. Помнишь, раньше ферзи были такие — панки, рокеры, металлисты — ну, такие, в куртках кожаных, волосы длинные, и «Металлику» слушали — вот он вообще декласснул их. Даже бывало, идём с ним просто, увидим таких, подходим пошугать-поприкалываться, я такой говорю им шутя, мол, вас постричь надо, пацаны, а он с ходу такой: «Я вам сейчас в рот кончу, нахуй!» И так далее: он всегда с ними так общался, говорил, что в рот хочет дать или в жопу выебать. Я ему так намекаю, ну успокойся, ладно, а его ещё больше злило это — заставлял пацанов таких отжиматься тридцать раз при нём в упоре лёжа. Днём как-то шли с ним за памперсами для сына его — сидит опять эта нечисть на лавочке, пиво пьёт, он же, как всегда, подходит: «Упор лёжа принять», а ему в ответ: «Иди нахуй, тупой бык». Так он того вальта взял и через себя по-борцовски, и об асфальт — хуяк! Сотряс мозга, нахуй! Ну и всё, пиздец, прогнали мы их, идём домой, а он уже план кубатурит в голове: говорит, «буду таких пидоров по улице ловить и заставлять спортом заниматься». И правда: они с братвой на тачке стали ездить, пихать таких в багажник, отвозили в качалку, брили патлы налысо машинкой и заставляли со штангой заниматься, особенно приседать с ней, чтоб жопу качать. А приседать тяжело очень: потом пацанчики-дрыщи эти как дцпшники после тренировки ходили, а того борзого, который нахуй Васю послал, он заставил булки ему целовать при всей братве...
Сынок его, когда в школу пошёл, все ахнули там, говорили все — очень способный паренёк: и петь умеет, и рисовать, и кроме пятёрок вообще никаких оценок не получается, только вот по физкультуре у него плохо было, немного скелет был ниже пояса искривлён — Василий ему освобождение сделал и к себе в спортзал водить начал, чтоб вместе с ним упражнениями занимался. «Ты должен постоять за себя уметь, сынок», — говорил он ему. Но пацан особо интереса не питал к спорту, сам себе на уме был, одинокий такой, но умный очень, а когда ему 14 исполнилось, он совсем в себя ушёл, после того как родители у него развелись — Вася за свою жизнь больше 200 тёлок переебал, и даже после свадьбы он всё равно ходил налево, считая, что это его само собой разумеющееся дело для такого авторитетного мужика, как он. Ну так вот, Вася заметил, что его сын как будто втихаря ненавидит, хотя он никогда не обижал его, ни словом, ни силой, и даже руку на него в жизни не поднял, хоть и избил, наверно, несколько сотен человек. Как-то раз он позвонил сыну и поинтересовался, почему тот перестал заниматься, сын ответил ему, что не видит в этом смысла и у него совсем другое призвание: он был талантливым художником, много раз выигрывал конкурсы по рисованию. Вася спросил у него: «А как же ты в армию идти собираешься? Тебе к армии готовиться нужно». На этом моменте и закусились они, спорили целый час, и когда у обоих закончились аргументы, Димон сказал Васе, чтоб тот какой-то фильм про слона посмотрел, типа, в нём заключен ответ, почему тот в армию идти не хочет нихуя. Да и вообще, не ладили они больше нихуя, с тех пор как 14 Диману исполнилось, как будто и говорить не о чём стало в этой жизни им. «Всё какие-то книжки дурацкие пошли у него, — говорил Вася, — Забил себе голову ими. Да ещё и мне подсовывает, мол, почитай возьми. А я и не знаю, о чём говорить с ним вообще». «Хочешь, я тебе хорошее что-нибудь расскажу, — говорит Василий ему, — Как я отжимаюсь, например. Или видео на телефоне покажу, где я штангу жму. Давай, я сейчас отожмусь при тебе 70 раз, хочешь?» А сын только смеялся в ответ с этих слов. А когда Димону 17 исполнилось, он вообще из дома сбежал, нашёл себе подружку по интернету на 4 года старше в Екатеринбурге и переехал жить к ней. Вася тогда чуть с ума не сошёл — пить начал горькую и плакать втихаря: как-то я зашёл к нему в гости, чтоб дух ему поддержать, а тот сидит за столом с бутылкой водки напротив, рукой голову уперев, и глаза влажные у него. «Прислал я ему фоток своих из качалки, сыну, а он мне в ответ свои прислал, где у него волосы длинные, да ещё и в розовый цвет покрашены. И подружка ж такая у него», — говорил он мне, и слёзы его капали в рюмку с водкой. «Да ладно тебе, бля, — сказал я ему, — Они сейчас все такие молодёжь, не то что наше поколение. Пацан твой, каким бы он ни был, головастый очень, нехуевый, такие, как он, везде нужны в жизни». А Вася сидит, обхватив шею руками и куда-то в пустоту смотрит. «Да у него волосы длинные. Я боюсь... как бы его в рот не выебал никто. Я всю ночь не спал сегодня, думал о том, берёт ли он у кого-нибудь хуй в рот, или нет...» Меня это совсем разозлило, нахуй, как можно так вообще на сына говорить? И чтоб обратить всё в шутку, ответил Васе: «Блядь, да что это за хуйня у тебя за гейская, приятель? Сколько лет тебя знаю, только и слышу: то в жопу, то в рот. Ты, может, сам, браток, голубых кровей, а?» Ну и засмеялся, так, по-дружески. А тот, Вася, он взгляд свой заплаканный поднял и в глаза мне посмотрел, словно сказать что-то глазами хочет — да чтоб провалиться мне от этого взгляда. Батюшка наш, отец Евгений, рассказывал тоже про такой взгляд, когда к нему на исповедь люди приходили, ещё когда он до лагеря служил: «Как будто человек понял, что обманывал себя долгие годы в чём-то очень для него важном, и вся жизнь прошла мимо из-за самообмана, а когда человек это осознал, то понял неисправимость и тяжесть всей лжи, которой он себя отравил». Я по-быстрому попрощался с Васей и бегом домой к жене: по дороге вспоминал батюшкины слова, а также книжку одну, которую в лагере читал — «Братья Карамазовы».
Там был персонаж такой, бля, отец Зосима, вот он тоже учил, что, мол, «главное — себе не лгите». Вот так вот, век живи, век учись...
"Отцы и дети."
— Есть у нас в отряде мужик такой, Шапянин фамилия у него, ну, даже не мужик, а пацан ещё — лет под сорок ему: тоже конкретно жизнь его потрепала. Сам он из города В. из-под Луганска, шахтёром в шахте работал, до того как хохлы по ним стрелять начали. У него дом был в частном секторе, со двором своим, ну, как в деревне, блядь, а жил он с тёщей, женой и сыном малолетним. Их хохлы поубивали всех во время артобстрела: тёща срать пошла в сортир во двор, и когда села на корточки, им по хате снарядом уебало, и под тёщей — а она здоровенная такая баба была, килограмм сто пятьдесят, два инсульта перенесла — под ней доски треснули из-за взрывной волны, и она в говно провалилась. Начала орать такая: «Тону! Ай-ай-ай! Доча! Неси мене́ глыбу, або я захлебнусь тутока!» Дочка схватила какие-то оглобли, и бабе этой конец подала, чтоб из говна вытащить, и давай тоже кричать: «Сынок, поможи!» А сама она, дочка эта, как дюймовка была, худая такая, как девочка, а сын только в садик ещё ходил. И вот они, как в той песне про мак: тянут-потянут, вытянуть не могут, только по земле ногами елозят, а бросать тоже нельзя человека вот так близкого. Так и получилось, нахуй, что втроём в параше утонули: бабка за собой их на дно в парашу утащила, в говно с ссаками. Шапянину даже пожарных пришлось вызывать, чтоб три трупа из ямы выгребной вытащить — с тех пор он хохлов ебучих насмерть ненавидит, да ещё и пьёт, как скот, от горя от такого. Как тут не сочувствовать ему? Жил человек, работал, пришёл домой из шахты, а тут такая смерть нелепая, да ещё и война началась, всё забрали у него, что дорого ему было, да ещё и автомат в руки пришлось брать — а ему от жизни вообще ничего не надо было, только работать, кабанчиков держать и детей делать, как и всем нам, нахуй. Да ещё и спасся он чудом потом, тоже та ещё история. Жил у них карлик в деревне, с которого они смеялись все, потому что он на велосипеде ездил и лук самодельный за спиной возил — лук, в смысле, древнее стрелковое оружие которое: он рассказывал, как они, бывало, идут с молодёжью, увидят карлика на велосипеде на детском, и давай ему кричать: «Мы сейчас обоссым тебя, сука! Ехай нахуй отсюда, урод!» А карлик этот, оказывается, лучной стрельбой дома занимался, как на Олимпийских играх: сделал себе мишени и хуярил по ним из лука. Ну так вот, идёт Шапянин по селу, весь горем убитый, а в село уже хохлы зашли, ходят, с автомата стреляют по всему, что видят, и идут по дороге три хохла навстречу Шапянину, увидели его и стволы на него поднимать начали: только приподняли — хуяк, три стрелы им в ёбла! Это карлик этот ебучий, оказывается, на чердак залез в дом высокий рядом и хохлов выслеживал. С тех пор его не только нахуй посылать перестали, но даже прозвище уважительное дали — Рейнджер, даже шляпу ему подарили, как у ковбоя. Ходят слухи, что он сейчас тоже на СВО, но работает чисто в одиночку: сделал себе костюм специальный с крюками, чтоб залазить везде повыше на деревья, и укропов из лука ебошит...
— Есть у нас в отряде мужик такой, Шапянин фамилия у него, ну, даже не мужик, а пацан ещё — лет под сорок ему: тоже конкретно жизнь его потрепала. Сам он из города В. из-под Луганска, шахтёром в шахте работал, до того как хохлы по ним стрелять начали. У него дом был в частном секторе, со двором своим, ну, как в деревне, блядь, а жил он с тёщей, женой и сыном малолетним. Их хохлы поубивали всех во время артобстрела: тёща срать пошла в сортир во двор, и когда села на корточки, им по хате снарядом уебало, и под тёщей — а она здоровенная такая баба была, килограмм сто пятьдесят, два инсульта перенесла — под ней доски треснули из-за взрывной волны, и она в говно провалилась. Начала орать такая: «Тону! Ай-ай-ай! Доча! Неси мене́ глыбу, або я захлебнусь тутока!» Дочка схватила какие-то оглобли, и бабе этой конец подала, чтоб из говна вытащить, и давай тоже кричать: «Сынок, поможи!» А сама она, дочка эта, как дюймовка была, худая такая, как девочка, а сын только в садик ещё ходил. И вот они, как в той песне про мак: тянут-потянут, вытянуть не могут, только по земле ногами елозят, а бросать тоже нельзя человека вот так близкого. Так и получилось, нахуй, что втроём в параше утонули: бабка за собой их на дно в парашу утащила, в говно с ссаками. Шапянину даже пожарных пришлось вызывать, чтоб три трупа из ямы выгребной вытащить — с тех пор он хохлов ебучих насмерть ненавидит, да ещё и пьёт, как скот, от горя от такого. Как тут не сочувствовать ему? Жил человек, работал, пришёл домой из шахты, а тут такая смерть нелепая, да ещё и война началась, всё забрали у него, что дорого ему было, да ещё и автомат в руки пришлось брать — а ему от жизни вообще ничего не надо было, только работать, кабанчиков держать и детей делать, как и всем нам, нахуй. Да ещё и спасся он чудом потом, тоже та ещё история. Жил у них карлик в деревне, с которого они смеялись все, потому что он на велосипеде ездил и лук самодельный за спиной возил — лук, в смысле, древнее стрелковое оружие которое: он рассказывал, как они, бывало, идут с молодёжью, увидят карлика на велосипеде на детском, и давай ему кричать: «Мы сейчас обоссым тебя, сука! Ехай нахуй отсюда, урод!» А карлик этот, оказывается, лучной стрельбой дома занимался, как на Олимпийских играх: сделал себе мишени и хуярил по ним из лука. Ну так вот, идёт Шапянин по селу, весь горем убитый, а в село уже хохлы зашли, ходят, с автомата стреляют по всему, что видят, и идут по дороге три хохла навстречу Шапянину, увидели его и стволы на него поднимать начали: только приподняли — хуяк, три стрелы им в ёбла! Это карлик этот ебучий, оказывается, на чердак залез в дом высокий рядом и хохлов выслеживал. С тех пор его не только нахуй посылать перестали, но даже прозвище уважительное дали — Рейнджер, даже шляпу ему подарили, как у ковбоя. Ходят слухи, что он сейчас тоже на СВО, но работает чисто в одиночку: сделал себе костюм специальный с крюками, чтоб залазить везде повыше на деревья, и укропов из лука ебошит...
Так вот, этот Шапянин пиздец как хохлов не любит! То есть которые на стороне ВСУ воюют, ведь он и сам-то ещё та хохлина, еле научили его по-русски чисто говорить: бывало, как начнёт на своём суржике за бутылкой истории свои рассказывать шахтёрские, а мы аж на землю падаем от его выговора хохляцкого. Ещё и словечко у него было ебучее такое, «нагат», чисто луганское какое-то местное, он его произносил так, как будто у него язык как у змеи, у гадюки, из пасти вылазит туда-обратно за полсекунды, когда она ползёт и языком щупает местность. Но солдат он оперативный, конечно, базара тут нет, даже чрезмерно, иногда даже успокаивать его приходилось: как-то раз он в одиночку взвод хохлов в плен взял, просто обошёл их с тыла, да и всё, и гранату им бросил в магазин, где они укрепились — с чёрного хода аварийного зашёл. Мы их на обмен решили оставить, а он своё: «Нет, убью их и всё, нахуй! Ещё и обоссу суку каждую, и кончи на них надрочу». Вот так мы бухали сидели потом после боя, а он опять завёлся, что их грохнуть хочет. Мы, разумеется, молчим, а он не уймётся никак: лирики пацан закинулся. Берёт он, такой, автомат и до хохлов этих ебучих пошёл: «Ну, суки, пидорасы ебаные, пизда вам!» — и в колодец водопроводный их загнал. Взял канистру с бензином, облил их и нассал сверху, ещё и надрочить на них хотел, только вот оттащили мы его. «Да не трогай ты!» — говорим ему, а он уже на нас попёр. Но мы сразу поняли, что он бензин с соляркой перепутал, понимаешь? Запах-то разный у них. Кидает он спичку в колодец, и там не загорелся никто, а он уже красный от злости и синьки: «Я их эргэдэшками сейчас уёбков закидаю!» Тут пацан один, дагестанец, соображает, и нам шёпотом: «Вы, пацаны, хохлов разденьте, выпустите, трупов туда в яму положите, а я его отвлеку, накройте люком, а когда я приду, я туда сам за него гранаты кину». Ну мы, конечно, так и сделали, естественно, когда он Шапянина за гранатами повёл, достали из ямы хохлов, раздели их догола и сказали им: «А ну нахуй отсюда!» И очередь по земле им вслед дали, чтоб они бежали быстрее. В яму трупов накидали, кинули крышку, и когда Расул с Шапяниным пришёл, мы ему говорим: «Давай, братан, за тебя грех на душу возьмём, мы сами знаем, что этих пидорасов убивать надо, они, когда наших в плен берут, из них плов варят и потом собак им кормят». Он, конечно, согласился, дуракам ведь всегда поддакивать нужно. Взяли мы две гранаты, приоткрыли колодец и туда их: хуяк-хуяк! И побежали подальше — ёбнуло, конечно, знатно, аж люк подлетел вверх сантиметров на тридцать и обратно присел, было чем-то похоже на звук, когда гидроудар по отоплению бьёт — как будто молотком по трубе шлёпнуло. Форшмак, который от покойников остался, мы бензином облили, настоящим уже, чтоб Шапянину душу успокоить, а потом землёй присыпали. Так и получилось: двух зайцев одним махом убили — и Шапянина успокоили, и хохлов ебучих спасли.
👍2❤1
...Это карлик этот ебучий, оказывается, на чердак залез в дом высокий рядом и хохлов выслеживал. С тех пор его не только нахуй посылать перестали, но даже прозвище уважительное дали — Рейнджер, даже шляпу ему подарили, как у ковбоя. Ходят слухи, что он сейчас тоже на СВО, но работает чисто в одиночку: сделал себе костюм специальный с крюками, чтоб залазить везде повыше на деревья, и укропов из лука ебошит...
👍1
...Бывало, мужики на исповеди на листок тетрадный понапишут, про то, что петухов ебали, он прочтёт, разорвёт листок, ну такой, короче... серьёзно так, поначалу перекрестит, благословит, а потом возьмёт кисточку из тазика с водой свячёной, да так даст по ебалу ей мужику! И как выдаст такой, чтоб вся церковь слышала: «Смотри, Бог накажет тебя, доиграешься ты... прелюбодей несчастный!»...
👍1
"Как петух на войне оказался."
«А самый мой праздник всегда это Пасха был — и на воле, и в лагере, и даже в армии сейчас», — произносит фразу, тыкая дымящейся сигаретой в воздух. — «Ну-у-у, просто знаешь, люди в этот день всегда как будто добрее становятся. Вот даже за все 12 лет, которые я отсидел, меня только два раза на Пасху ебали. Один раз на малолетке ебали меня, когда был там ещё, но детям простительно такое — они ж дети, на то ведь. А в колонии только один раз ебали, ну-у-у, тогда я с Арменом сидел. Но ебал не Армен меня, а мужиков двое — Ваня и Коля. Они на Пасху солью укололись и меня к себе вызвали — ебали меня в жопу и в рот вдвоём сразу». (Задумывается.)
«Наверное, ебали вдвоём, потому что вместе всегда согрешить проще, чтобы грех не таким тяжким казался, когда видишь, что ты не один так делаешь. Но, кстати, в хате у них — у них там иконы стояли: Богородица, Иисус Христос, Николай Угодник — и когда они ебали меня, то иконы полотенцем накрывали. Всё-таки, видишь как: в каждом человеческом сердце капля добра есть. А Армен вообще на Пасху другим человеком становился, как будто не таким злым и жестоким: он вообще всем петухам на Пасху продукты, чай и сигареты ставил даром, прям пакеты такие большие. Ему мама с воли передачки делала обильные очень, поэтому еды у него навалом было, какой угодно вообще. Он ещё шутил: "Я, — говорит, — столько ем всего, что слабительное принимать приходится, а потом, после слабительного, пёрнуть страшно!"» (Улыбается.)
«У него вообще к Пасхе всегда трепетное отношение было, он всю неделю перед Пасхой не пил, не кололся и не ебал никого вообще. Но перед такой неделей, чтобы не ебать нас потом семь дней целых, он нам так жопы разъёбывал, что очко потом бумагой туалетной затыкать приходилось, чтоб не обосраться. Петровичу хуём своим» — показывает размер члена Армена промежутком между двумя указательными пальцами, примерно в тридцать сантиметров — «однажды так сраку раздолбил перед Пасхой. Был такой мужичок у нас, в очках, роста небольшого, сел за то, что пьяный на кирпичном заводе сварщика мешалкой для песка порезал, когда забыл, что там тот вал обваривает: нажал на кнопку пьяный, а потом удивился, когда увидел, что сварщик по кускам на конвейере едет... Так что Петрович даже в санчасть обращаться пошёл, чтоб ему там жопу как-нибудь сузили обратно до размера прежнего. Когда медсестра у него поинтересовалась: "Где это ты так надорвался?", он ответил ей: "Да я это, нагат, отжимался. Зарядку я делать начал вот для здоровья и слишком большую нагрузку на организм дал"». (Начинает хохотать.)...
«А самый мой праздник всегда это Пасха был — и на воле, и в лагере, и даже в армии сейчас», — произносит фразу, тыкая дымящейся сигаретой в воздух. — «Ну-у-у, просто знаешь, люди в этот день всегда как будто добрее становятся. Вот даже за все 12 лет, которые я отсидел, меня только два раза на Пасху ебали. Один раз на малолетке ебали меня, когда был там ещё, но детям простительно такое — они ж дети, на то ведь. А в колонии только один раз ебали, ну-у-у, тогда я с Арменом сидел. Но ебал не Армен меня, а мужиков двое — Ваня и Коля. Они на Пасху солью укололись и меня к себе вызвали — ебали меня в жопу и в рот вдвоём сразу». (Задумывается.)
«Наверное, ебали вдвоём, потому что вместе всегда согрешить проще, чтобы грех не таким тяжким казался, когда видишь, что ты не один так делаешь. Но, кстати, в хате у них — у них там иконы стояли: Богородица, Иисус Христос, Николай Угодник — и когда они ебали меня, то иконы полотенцем накрывали. Всё-таки, видишь как: в каждом человеческом сердце капля добра есть. А Армен вообще на Пасху другим человеком становился, как будто не таким злым и жестоким: он вообще всем петухам на Пасху продукты, чай и сигареты ставил даром, прям пакеты такие большие. Ему мама с воли передачки делала обильные очень, поэтому еды у него навалом было, какой угодно вообще. Он ещё шутил: "Я, — говорит, — столько ем всего, что слабительное принимать приходится, а потом, после слабительного, пёрнуть страшно!"» (Улыбается.)
«У него вообще к Пасхе всегда трепетное отношение было, он всю неделю перед Пасхой не пил, не кололся и не ебал никого вообще. Но перед такой неделей, чтобы не ебать нас потом семь дней целых, он нам так жопы разъёбывал, что очко потом бумагой туалетной затыкать приходилось, чтоб не обосраться. Петровичу хуём своим» — показывает размер члена Армена промежутком между двумя указательными пальцами, примерно в тридцать сантиметров — «однажды так сраку раздолбил перед Пасхой. Был такой мужичок у нас, в очках, роста небольшого, сел за то, что пьяный на кирпичном заводе сварщика мешалкой для песка порезал, когда забыл, что там тот вал обваривает: нажал на кнопку пьяный, а потом удивился, когда увидел, что сварщик по кускам на конвейере едет... Так что Петрович даже в санчасть обращаться пошёл, чтоб ему там жопу как-нибудь сузили обратно до размера прежнего. Когда медсестра у него поинтересовалась: "Где это ты так надорвался?", он ответил ей: "Да я это, нагат, отжимался. Зарядку я делать начал вот для здоровья и слишком большую нагрузку на организм дал"». (Начинает хохотать.)...
"Как петух на войне оказался"
Да-а, кроме Санька не было у меня друзей вообще в житухе моей, что на воле, что на зоне. (Чешет нос.) Хотя, пизжу я... Был друган один в станице на Кубани ещё, когда с мамкой и с батькой жил, — тоже у Витька родители пили и шароёбились по деревне, чтоб людей смешить бухие: у сестры его Хавка погоняло было, она в пятнадцать лет поебалась с Мишкой-Бараном и родила... И мамка Витька в тридцать тридцать три бабушкой уже стала, а ещё у Витька брат ебанутый был, Колька, его в интернат сдали ещё тогда, когда он только в школу пошёл. Он на уроках в штаны срался, и дрисня со штанин у него текла, нахуй, поэтому учителя нажаловались куда надо, и его забрали в психушку лечить — говорят, он сдох там, когда ему шлем электрический на голову надели, за то что зверей показывал: булькал и мяукал он, потому что калечка был божий. (Крестится.) А с Витькой приколюхи творили: картошку с говном кошиным жарили и брата его кормили ей... Он один в деревне не обижал меня, хоть и старше был на семь лет. Другие ребята, которым лет по четырнадцать было, малышей в посадку водили и ебали их там в жопу или в рот давали — прямо как на малолетке. Один мальчик даже утопился из-за этого, а матке его сказали, что он лягушек ловил и утонул.
А над Витькой тоже смеялись — за то, что добрый он был и не бил никого. Витя любил кино «Солдаты» по телевизору смотреть, про то, как в армии служат, и мне рассказывал про это кино — он мечтал в армию пойти и как в «Солдатах» там быть... (Наклоняет голову, опускает взгляд.) Но в январе он в компании выпивал пиво, и ему Димка, который с армии в ноябре пришёл, рассказывал, как в армии деды в рот дают и в жопу ебут и как табуреткой бьют. Такие ужасы рассказывал, что даже в тюрьме такого нет... Витька расстроился, испугался и повесился дома — ему должна была повестка весной прийти. (Чешет глаз.) Вот так и бывает горе у людей.
Когда Витька умер, мне страшно стало в деревне — я думал, колдовство какое-то... У нас тут пацан был, у которого тоже батька с мамкой пили крепко, и с него в школе смеялись — за то, что он даже зимой в тапках резиновых ходит, и били даже за это, ебалом на кабак насаживали, чтоб нормальным стал... (Разводит руками.) А как ему стать-то? У него и тетрадки даже не было, училки его на туалетной бумаге писать заставляли, чтоб другие дети смеялись с него.
И вот, блядь, как-то Димка тот, что с армии пришёл, уболтал его батьку собаку выебать за пятьсот рублей, чтоб ботинки купить сынишке его — он выебал собаку, и бабки потом говорили, что собака ему дитё родила — собаку с головой человечьей. (Вздрагивает.) У-у-х, как страшно, а. Я как узнал, потом даже срать на очко ходить бояться начал, думал, там хока сидит и жопу мою сцапает. Бабки у нас колдовки все были и мертвяков оживляли, а Щерблючка книжки про колдовство в ларьке им продавала; на третьей улице, где колонка была, один дедка помер, и одна бабка соседку ножом ударила за колдовство и патлы ей оторвала — я сам видел, как она ей вихры рвёт и орёт, как собака: «Сделано, сде-е-е-лано!»
У нас вообще на всю деревню три колонки было, а воду либо с колодца брали, либо до колонок ходили с ведром. (Сияет улыбкой.) И какой же дурко скажет, что при Владимире Владимировиче плохо живётся, после того, что он сделал нам? Есть же этот, как его... прогресс при его... политике: у нас в две тысячи двадцать первом даже площадка детская появилась, и остановку поставили, и тренажёры, и-и-и интернет можно с телефона поймать стало — когда я малой был, у нас вообще на крышу залазили, чтоб позвонить можно было, и только «Мегафон» один брало...
Да-а, кроме Санька не было у меня друзей вообще в житухе моей, что на воле, что на зоне. (Чешет нос.) Хотя, пизжу я... Был друган один в станице на Кубани ещё, когда с мамкой и с батькой жил, — тоже у Витька родители пили и шароёбились по деревне, чтоб людей смешить бухие: у сестры его Хавка погоняло было, она в пятнадцать лет поебалась с Мишкой-Бараном и родила... И мамка Витька в тридцать тридцать три бабушкой уже стала, а ещё у Витька брат ебанутый был, Колька, его в интернат сдали ещё тогда, когда он только в школу пошёл. Он на уроках в штаны срался, и дрисня со штанин у него текла, нахуй, поэтому учителя нажаловались куда надо, и его забрали в психушку лечить — говорят, он сдох там, когда ему шлем электрический на голову надели, за то что зверей показывал: булькал и мяукал он, потому что калечка был божий. (Крестится.) А с Витькой приколюхи творили: картошку с говном кошиным жарили и брата его кормили ей... Он один в деревне не обижал меня, хоть и старше был на семь лет. Другие ребята, которым лет по четырнадцать было, малышей в посадку водили и ебали их там в жопу или в рот давали — прямо как на малолетке. Один мальчик даже утопился из-за этого, а матке его сказали, что он лягушек ловил и утонул.
А над Витькой тоже смеялись — за то, что добрый он был и не бил никого. Витя любил кино «Солдаты» по телевизору смотреть, про то, как в армии служат, и мне рассказывал про это кино — он мечтал в армию пойти и как в «Солдатах» там быть... (Наклоняет голову, опускает взгляд.) Но в январе он в компании выпивал пиво, и ему Димка, который с армии в ноябре пришёл, рассказывал, как в армии деды в рот дают и в жопу ебут и как табуреткой бьют. Такие ужасы рассказывал, что даже в тюрьме такого нет... Витька расстроился, испугался и повесился дома — ему должна была повестка весной прийти. (Чешет глаз.) Вот так и бывает горе у людей.
Когда Витька умер, мне страшно стало в деревне — я думал, колдовство какое-то... У нас тут пацан был, у которого тоже батька с мамкой пили крепко, и с него в школе смеялись — за то, что он даже зимой в тапках резиновых ходит, и били даже за это, ебалом на кабак насаживали, чтоб нормальным стал... (Разводит руками.) А как ему стать-то? У него и тетрадки даже не было, училки его на туалетной бумаге писать заставляли, чтоб другие дети смеялись с него.
И вот, блядь, как-то Димка тот, что с армии пришёл, уболтал его батьку собаку выебать за пятьсот рублей, чтоб ботинки купить сынишке его — он выебал собаку, и бабки потом говорили, что собака ему дитё родила — собаку с головой человечьей. (Вздрагивает.) У-у-х, как страшно, а. Я как узнал, потом даже срать на очко ходить бояться начал, думал, там хока сидит и жопу мою сцапает. Бабки у нас колдовки все были и мертвяков оживляли, а Щерблючка книжки про колдовство в ларьке им продавала; на третьей улице, где колонка была, один дедка помер, и одна бабка соседку ножом ударила за колдовство и патлы ей оторвала — я сам видел, как она ей вихры рвёт и орёт, как собака: «Сделано, сде-е-е-лано!»
У нас вообще на всю деревню три колонки было, а воду либо с колодца брали, либо до колонок ходили с ведром. (Сияет улыбкой.) И какой же дурко скажет, что при Владимире Владимировиче плохо живётся, после того, что он сделал нам? Есть же этот, как его... прогресс при его... политике: у нас в две тысячи двадцать первом даже площадка детская появилась, и остановку поставили, и тренажёры, и-и-и интернет можно с телефона поймать стало — когда я малой был, у нас вообще на крышу залазили, чтоб позвонить можно было, и только «Мегафон» один брало...