Да-а-а, Сашка, когда узнал, что Ёлку проткнули, расстроился очень. Говорит такой: «Эх, бля, почему без меня это было? Почему не я?! Я бы сам его выебал, суку». Созваниваемся с ним, скучно без него. Он всегда нам в хате настроение поднимал своими шутками да анекдотами. Тип, конечно, он своеобразный, и шутки ж такие же... Вот, например, анекдот его: сидит такой мужик, срет в сортире, начинает жопу вытирать, и тут жена ему в дверь стучится... э-э-э (пытается продолжение вспомнить). Бля, забыл. Ну, про говно, короче, там. Он часто любил про говно шутить, короче, на сленге своем был, или как это называется правильно. Отца он «пэхалом» своего называл, а деда — «деделем». И всегда у него какие-то словечки непонятные, как у рэпера какого-то. Ему очень повезло, кстати. Сейчас расскажу, как его ранило: сидят они с типами в лесополосе такие, на бревнах, на укрепления залезли сверху на крышу, чтоб интернет лучше ловило. Поймали такие сеть, заходят в ТикТок, смотрят видео, начинают ржать... И тут — хуяк, прилет. Троих типов на куски разорвало, а Саню только ранило слегка: кусок жопы оторвало, мошонку, яйцо, и почку ему вырезали потом... Ну и живот покоцало чуть... Вот так вот. Я иногда думаю, может, Саня гений какой-то? Интересный пацан.

"Моль".

Глава первая

— Расскажи, как ты сюда попал, на СВО.
— Ну-у-у, слушай, я застенчивый очень, не знаю даже, с чего начать, блин.
— Да начинай хоть с чего.
— Ну-у-у, ладно. (Почёсывает переносицу). Ну, короче, я вообще такой... Я раньше в институте учился, на мехмате, на платном отделении. Когда я школу заканчивал, а это 2022 год был, как раз война началась... я экзамены сдал очень плохо. Ну, не готовился, потому что у нас своя компания была, мы гуляли, я в компьютер играл много... Ну, знаешь, я такой вообще, ещё и на Ютубе блогеров всяких смотрел, учиться лень было, я домашние задания с интернета списывал.
— Короче, лентяй ты был тогда, да?
— Гы-гы-гы, ну да. (Смеётся). Отец сказал, чтобы я по-любому учился, иначе в армию заберут, нахер. Пришлось ему с матушкой кредит брать, чтоб за учёбу мне заплатить. Батя мой сам тоже системным администратором работает, а мама в школе русский с литературой преподаёт. Короче, интеллигенты они, всё из себя. Ну, я поступил в государственный институт, прошёл еле-еле на одно направление на коммерцию и в город переехал, в общаге жить. А в общаге я там уже познакомился со всеми: у нас тоже компания возникла. Тусили понемногу, на вписки ходили, девушка у меня появилась. И когда, знаешь, я уже на втором курсе был, на вписке друг Игорь предложил мефедрона понюхать. Ну, я уже курил один раз, короче... я и согласился. И мы все нанюхались, и всю ночь кайфовали вшестером... А потом мне моя девушка предложила сексом заняться, она сказала, что другие ощущения будут, можно что-нибудь новое в постели попробовать. И так потом снова и снова в компании нюхали, а потом я уже сам начал в Телеграме покупать, бля, для себя в основном.

На учёбу уже и подзабил даже: я первый курс еле с тройками закончил, а на втором вообще всё непонятно стало, высшая математика эта. Поэтому я нюхал и общался с девушкой своей, иногда вместе тоже нюхали, у неё, кстати, волосы такие розовые были и пирсинг, она мне нравилась очень. Ну-у-у-а-а, дальше я на закладке попался: когда магнитик из трубы водосточной снимал, ко мне трое в штатском подошли, показали удостоверения и сказали, чтоб я в машину шёл. Мы сели в «Рено Дастер», я спереди сел, один тип за руль, двое назад, и мы молчали где-то полминуты, пока тип слева от меня в Айфоне что-то искал. Потом он говорит: «Смотри». И показывает, как я на этом районе закладки поднимал неоднократно. Я молчу, у меня словно язык парализовало, я хотел, чтобы это всё во сне было... Я отключился как будто вообще. И потом он опять... то есть, знаешь, разбудил меня своим голосом: «Где остальное спрятал?» Я не понял вопроса и сказал ему: «Что-о-?» — заикаясь так немного. «Сколько граммов сегодня разносишь?» И тут я понял, что он хочет сказать: считает меня закладчиком. Я начал заикаясь объяснять, что я только для себя беру. И тут тип сзади, опер, говорит: «Да давай его в участок отвезём». У меня чуть ноги от страха не отвалились, я хотел, чтобы это всё закончилось побыстрее, и опять такой, заикаясь, им говорю: «П-п-п-арни, м-м-может, договоримся?» И тот, который за рулём, говорит: «Не парни, а сотрудники полиции. Ну давай, в течение двух часов два миллиона. Ищи где хочешь. Можешь даже не прятаться, мы знаем, где ты живёшь». А время было 12 часов ночи. Ну, я звоню отцу, объясняю ему (закрывает рукой глаза от стыда, когда вспоминает), а он на меня как заорёт: «ДА ТЫ ЧЁ, ОХУЕЛ, БЛЯ?!!!!» — и начал мне мораль минут двадцать читать по телефону: квартира в ипотеке, машины в кредитах, заплатили за три семестра... а я употребляю наркотики, такой гад, даже пидорасом меня батя назвал. И мать тоже потом ругалась: мол, как я мог так вообще поступить... А у меня сердце выпрыгивает из глотки от страха, хочу, чтоб кончилось всё быстрее. В общем, сказали, что два миллиона нет и вряд ли найдётся даже за месяц. Это был конец.

...Потом мы сели в машину и поехали в участок. Я сел за стол и начал писать показания. Ну, если коротко, то суд мне 9 лет строгого дал, за сбыт якобы, из-за фото тех, где я кладу якобы, а не поднимаю. В СИЗО ко мне нормально вообще относились, там много такой молодёжи было, никто не лез ко мне вообще... Девушка бросила меня сразу, как только узнала, что я попался, и друзья все исчезли... Мать плакала много на суде, а отец молчал, горем убитый. Ну-у-у, э-э-э, попадаю я в колонию уже в ИК-... Там тоже поначалу хорошо относились, но я так в себя ушёл вообще тогда от стыда и одиночества, что не общался ни с кем. В камере, то есть в хате, нас шестеро было: Серёга по прозвищу «Дед», старый такой уже, лет пятьдесят ему, сел за то, что жену топором убил за измену вместе с любовником, но он вообще полжизни в тюрьме просидел, судя по наколкам, за всё вообще... Мишка «Бетон» — лет тридцать пять, за разбой сел, Олег «Акула», Сергеич и Руслан, лет сорок, тоже за наркотики, он нерусский был, азербайджанец или цыган, такой толстый немного и смуглый, тоже всю жизнь в тюрьме просидел; текущий срок он уже отбыл на тот момент, девять лет из двенадцати. Старшим в хате был Дед. Меня, как самого младшего, вообще никто не обижал, даже наоборот, поддерживали, чтоб духом не упал, только Руслан себя как-то странно вёл, типа, любезничал чересчур и в лучшие друзья навязывался, угощал всё время меня. Я думал тогда, он и правда хочет моим другом стать... Но я заметил: когда мы ходили купаться, он всё время как бы невзначай в мою сторону смотрел на голого, особенно когда мой зад ему было видно. И всегда, когда все мы выходили из душа, говорил: «С лёгким парком тебя, Вить!». И вот как-то раз мы пошли купаться, и я не удержался и тоже решил на Руслана посмотреть, мне стало интересно, какой у него член длиной. А потом я его член с другими членами у всех в душе взглядом сравнивал, искал, у кого длиннее, чем у него... А он так и пялился на мой зад.

"Моль."

Глава вторая

На следующий день завхоз отправил нас с Русланом в хозблок, чтобы мы матрасы оттуда новые принесли. И по дороге Руслан начал приставать ко мне: «Вить, а у тебя девушка была? А как её звали? Красивая была?» Ну, я ему рассказал всё, да, говорю, была, и про то, что нюхали с ней вместе, рассказал. «А ты ебал её уже?» — спрашивает. «Да, ебал», — говорю. «И под мефедроном с ней ебались, вместе порнуху смотрели, позы всякие пробовали новые». Руслан внезапно оживился и такой интересуется: «А ты видел в порнухе, как кунилингус делают? Я тоже много порнухи смотрел». И я ему говорю, да чтоб мне, суке, провалиться: «Да я и сам пробовал делать ей под кайфом, мне даже понравилось». У Руслана такие глаза аж загорелись: «Ого! А давай ты нам расскажешь всем мужикам в бараке, как тебе понравилось?» «Ладно, расскажу», — отвечаю. Я даже и не подозревал, к чему он клонит. Просто у нас, у молодёжи, у зуммеров считается, у людей нашего возраста, что секс — это личное дело, так же как и внешность, да и порно тоже все смотрят, чтобы повторить потом. Я даже поверил тогда в искренность слов Руслана, что им, взрослым мужчинам, намного старше меня, которые кроме решётки ничего не видели, и правда любопытно, как живёт наше поколение. Руслан сказал мне, что, мол, он сперва позовёт мужиков, а я расскажу им всё, что я с девушкой делал. Когда мы пришли в барак, он отошёл на пару минут, пришёл с Суренчиком, который был смотрящим за нашей жилой зоной, и Суренчик задал мне вопрос, знаю ли я, что такое «петух». «Э-э-э», — отвечаю, — «Ну, это кто воровской кодекс нарушил, да?» — «Петух теперь у нас ты, малой, потому что ты бабе пизду лизал. Ты замастился на воле. Собирай монатки и иди в петушатник, тебе покажут, где это. А там ещё и пояснит тебе всё твоя братва новая, твои занятия теперь в лагере». Так и началась моя новая жизнь.

В петушатнике было семеро человек, это была обычная камера, такая же, как и другие, но только с теми, кто там жил, не общались другие никто. Четверо петухов были, как говорят, зэки, э-э-э, ну, ты понял... которые в половые акты вступали, остальных троих не трахал никто. Главным в хате был Юра по прозвищу «Племяш». С двумя из четверых, которых трахали, я видел, ещё до того, как меня опустили, как Дед и Руслан в подсобку ходят. Это, типа, помещение такое, полупустое, есть со шпингалетом внутри... Мне говорили тогда, чтоб я не ходил в это место никогда без стука в дверь. Юра рассказал, что это специальная комната в бараке, куда зэки ходят свои потребности удовлетворять. Сам он рабочим гребнем не был, но с меня смеялся не раз: «Как ты умудрился сам себя так опустить? Да такое ж не рассказывает никто!» И он был прав, потому что я ничего не знал о лагерной жизни; на воле мы с друзьями часто называли друг друга петухами, а теперь я им стал действительно. Я стал вместе с Юрой и Антохой мыть барак и туалет, короче, как говорят, упал на тряпку. Нас иногда били, не сильно, ради развлечения и не больно вообще, обзывали, было терпимо, но неприятно, и становилось тревожно: неужели я так девять лет буду жить? Как-то раз Руслан подошёл ко мне, дал сигарету и предложил взамен свою помощь и защиту в обмен на кое-что. Я согласился из-за сильной усталости и одиночества, и он отвёл меня в ту самую секретную комнату. «Сделаешь мне приятно, и я скажу мужикам, чтоб они не обижали тебя. Я тебе ещё дам сигарет своих (а он курил хорошие сигареты), фруктов, еды, а ты мне подрочишь, хорошо?» Я сказал: «Ладно, давай». Он сел на стул, снял трико, достал член, и я начал ему дрочить. Через полминуты он кончил мне прямо на одежду, но я промолчал, потому что был обессилен и хотел спать. «Вон там бумага, вытрись», — он показал пальцем на рулон туалетной бумаги и ведро. С того момента я стал ему каждый день оказывать разные секс-услуги по нарастающей, и в конце концов, я стал заниматься с ним аналом. Поначалу было больно, но он был аккуратен, и после жопы никогда не давал мне в рот, как это делали другие рабочим петухам.

И вот, через некоторое время, мы с ним опять сходимся в укромном уголке, и он предлагает мне понюхать вместе с ним мефедрона: я знал, что в тюрьме есть наркотики, которые передают с воли. Он достал из трико баночку и кусок бумажки, свернул трубочку, занюхал, а остальное отдал мне: «Это твоя половинка». Под мефом было не так стыдно трахаться, даже приятно было чуть-чуть, когда он вошёл мне в анус, там, где простата, как будто бабочки у меня порхали... Но... он с чего-то вдруг повалил меня на живот и стал целовать мою шею, а потом перевернул на спину и вообще поцеловал в губы... Я до сих пор помню, как он тёрся щетиной об мой подбородок. Во время поцелуя он кончил в мою жопу, встал весь вспотевший, отдышавшись, и сам себе сказал: «Кайф, бля...», закурив сигарету...

— Вот так мы и стали, блядь, с Русланом «любовничками». А я вообще стал почти рабом его сексуальных фантазий: единственное, что он не делал со мной, — это в рот мне не кончал, потому что он целовал меня во время секса в губы. Хотя, ведь странно, он же давал в рот мне, а потом в губы целовал? Странные, блин, понятия у этих зэков, но мужики и правда ко мне чуть лучше относиться начали. Но я не уверен, возможно, мне так казалось, или я сам себя хотел в этом убедить, в том, что поступаю правильно в своих действиях с Русланом. Да и Руслан тоже, как говорят в тюрьме, грел меня: с едой, сигаретами и всем остальным у меня вообще никаких перебоев не было; Руслан потом сказал даже: «Хочешь я тебе телефон намучу нормальный? С интернетом и симкой, хороший, смартфон. Если разрешишь кончить тебе в рот, то отвечаю, подгоню». Я, конечно, не стал препятствовать, с тех пор как меня опустили, я просто плыл по течению и делал вообще всё, что от меня требовали. Но он и правда принёс телефон! Потрёпанный, конечно, но с зарядкой и симкой с балансом. Я сразу позвонил домой узнать, как там родители: отец был в состоянии сильного спиртного опьянения, говорил, что работает так же, но стал выпивать с тех пор, как меня посадили в колонию, а мать вообще начала сходить с ума. У неё был кот, которого она очень любила, так вот: она стала ухаживать за ним как за младенцем, одевать его и даже жопу ему вытирала салфеткой влажной, после того как он срал. Такие вот новости были, да. Но мне уже было похуй на всё: один день сменял другой, а свет сменял ночь, единственное, что меня утешало, это был сон. Я никогда не любил спать, так как в тюрьме, и никогда так не ненавидел просыпаться в реальность. С самого утра мы шли мыть барак, а потом, вечером, я трахался с Русланом. Я боялся потерять его расположение и поддержку, поэтому был очень вежлив с ним. Тем не менее, что-то подсказывало мне, что так долго продолжаться не будет...

И вот в один такой вечер Руслан под кайфом, прежде чем в меня войти, начал целовать мою шею взасос, оставив на ней красные пятна с подтёками. Когда я вернулся в нашу хату, Юра поинтересовался у меня: «Что это у тебя на шее?» Я сразу мямлить ему начал, мол, это Руслан нечаянно меня поцарапал, а Юра говорит: «Да не ври мне! Я вижу, что это засосы! То есть... он что, тоже пи... то есть он целует тебя?» И тут я всё рассказал ему, еле слёзы сдержав, всю историю нашей «любви», так называемой. Юра сразу такой призадумался: «Так, ну ладно, жди, я щас приду. Пиздец ты дебил!» И приходит потом через минуту с Суреном-смотрящим, ему я тоже всё рассказал. «Понятно всё», — говорит он мне, — «С тобой тогда потом разберёмся». И пошёл в камеру, где Руслан со своими жил. Через минуту слышим крики в коридоре: Сурен приказал всем мужикам с моей бывшей хаты во главе с Дедом отвести Руслана в комнату, где мы ебались, то есть... где петухов ебут, и опускать его там по полной, «как козу ебаную, чтоб кровью потом срал, гомосек». Мол, это их сокамерник, и пусть они его теперь и наказывают, раз это их косяк, что они полоскались с ним: они взяли с собой колонку с флешкой, включили там «Сектор Газа» и начали с ним что-то делать, судя по его сдавленным воплям. «Заткнись, сука!» — орали они, когда его насиловали и били, и играла песня «Сектора Газа» про бомжа. Уже потом, часов в десять, они его к нам в петушатник затолкали, всего избитого, с кругами под вспухшими красными глазами, и он шёл, хромая, к дальней от нас шконке, чтобы перевести дыхание, держась за голову. Он не спал всю ночь, глядел то на меня, то на стену, то на меня. На следующие сутки он уже с пожитками к нам переехал и стал на Юрца работать. На меня он смотрел так, будто хочет убить в прямом смысле, я его очень боялся, и сказал Юре об этом, но Юра удостоверил, что такого не случится. В тот же день меня вызвали в оперчасть для разговора: они всё узнали от стукачей, что произошло, и предложили мне пойти на СВО, мотивируя тем, что меня может ожидать физическая расправа. Мне было страшно, поэтому я и послушал их совета; меня перевели в другой барак, подальше от Руслана, а потом уже за мной из военкомата приехали...

Конечно, я был в шоке от всего произошедшего, даже когда в часть приехал; нас, новобранцев, обучали основам стрелкового боя и тактическим приёмам. Мне было настолько на всё насрать, что было безразлично, что со мной будет дальше, хоть даже смерть, после всего пережитого. Я ушёл в себя и начал вспоминать прежние времена: детство, школу, друзей, институт, общагу — так, как будто уже и не видел ничего и никого вокруг себя, кроме своих фантазий. И вот в один такой момент, стреляя по мишени и вспоминая свою девушку, я отвлёкся и приставил приклад автомата не к плечу, а чуть ниже глаза, и дал беспорядочную очередь. Меня снесло отдачей, и я упал на землю; подбежал майор и начал меня материть: «Ты чё творишь, обезьяна, блядь? Да какого же хуя мне сюда детей присылают! Ты же, блядь, только мешаться будешь, тебя в первом бою захуячат же!!!» Ну и так далее, в общем-то: он скорее обращался не ко мне, а к какому-то невидимому начальству, которое «присылает детей». А я сидел и держался за голову от боли после удара прикладом. Майор был чем-то похож манерой речи и голосом на Владимира Жириновского, даже и внешне был похож. Наоравшись, он спросил у меня: «Ты вообще в этой жизни хоть что-то делать умеешь?! Сколько тебе лет! У тебя даже усов не растёт! Моль!» Я ему говорю: «Я умею водить машину... Отец как-то хотел перевозками заняться и сказал, чтоб я права себе делал на B и C». «Э-э-э-х, блядь! Ну хорошо... Пиздуй в медчасть, а потом на склад тебя отправлю к снабженцам, будем консервы возить».

Ну, вот собственно и всё. Я тут не очень давно, но уже всё равно получаю зарплату, как все военные, перевожу деньги домой отцу с матерью на карточку, чтоб прощения вымолить. Писал своей девушке бывшей в ВКонтакте, но она заблокировала меня и не стала мне отвечать. Зато откуда-то Руслан ко мне в друзья добавился: пишет мне, мол, «как дела, как ты, давай встретимся». Я ответил ему, что всё хорошо, а потом тоже его заблокировал и страницу закрыл. Вот так-то, блин!

"Чувство, которое меня охватывает, когда я смотрю на запад."

— Всё это пиздец, конечно. Я вообще думал, когда по телеку про СВО сказали, что Россия как по маслу в Украину войдёт — просто как хуй в жопу гребню. Думал, они даже сопротивляться не будут: сдадут Киев, подпишут нужные бумажки, и всё нахуй. Соловьёв тоже так говорил, и мы все в лагере были уверены, что они даже быкануть в ответ не посмеют. Но это, по ходу, им Америка приказала сопротивляться. Они же первые на нас напали вообще — НАТО ебаное, бля... И лаборатории там у них секретные: в телеграме писали, что из пленных мутантов делали, что у них свиньи чипированные были, которых они до войны в Россию продавали, чтобы те информацию собирали и в Пентагон в ебаный передавали. Хуй там в жопу, бля, Володя сразу их раскусил, пидорасов, потому что Америка всегда на нас напасть хотела. Они черти там все и пидоры поголовно, через Россию их Бог наказывает. Вы же знаете, что у них там масоны вообще всем правят? Коронавирус — это они пустили, чтобы население сократить, планета ведь перенаселяется. И музыка у них такая, что людей зомбирует — все эти «Битлз», рок ебаный, по Рен-ТВ говорили. Через программу Даллеса наша молодёжь тупеет и в педиков превращается, через интернет этот дебильный. Правильно, что мы Ютуб запретили, чтоб петушня оттуда не лезла к нам в страну. При СССР такой хуйни вообще не было, чтоб гомосеки были, блядь. Мне отец говорил: «Мы тогда вообще не знали ничего, кто такие геи, знали только то, что на зоне петухов ебут мужики, и всё». Америку вообще, суку, разъебать нужно и всех педиков ебаных патлатых в армию сдать. Кстати, я вообще считаю, что нужно опять два года в армии служить: за год ничему не научишься там. Если б до сих пор по два года служили, мы б, нахуй, Киев за сутки захватили. Это всё Медведев ебаный виноват, потому что он не служил нихуя. Ну, типа, ещё говорят, дедовщина была... Ну а как же? Это же для пользы всё, чтоб характер у молодёжи закалять. Недаром говорят, что армия — это школа жизни. Я считаю, что если пацан не хочет служить, то он пидор, скорее всего — его обоссать нужно, а потом в армию сдать, чтоб как все остальные был. Любой мужик должен как все быть, в армии как раз и учат этому, чтоб не выёбывался никто, какой он особенный, блядь.

Сам я в тульской 106-й ВДД служил, в 2005-м забрали. Как попал туда, сразу, конечно, ебать, деды проверять нас начали — какие мы по жизни. Я сразу решил скентоваться с ними, чтобы меня не пиздили. У нас типа группировка там небольшая была, «шутники» мы были, я и ещё человек десять пацанов правильных — вот мы и держали там всех. В основном напрягали чисто, носки постирать с труханами заставляли либо просто чмырили для забавы, например, пердёж нюхать заставляли в противогазе без фильтра. Иногда мелочь забирали у лохов всяких. Ну так вот, был у нас там дурачок один, Ваня Щеглов, из деревни какой-то, такой наивный и безотказный, просто жесть — трактористом работал. Парень неплохой был, но тупой до усрачки: стирал носки всей роте и говно чистил каждый день, чтобы не били. Но его всё равно били, потому что он вымораживал всех. Однажды у него спросили, не пидор ли он, и сказали: «Давай ты нам очко покажешь, а мы разберёмся по структуре дырки, ебался ты в жопу или нет». Он взял и показал нам жопу, ебе́нь, бля. Так он и похоронил себя, нахуй. Дня через три мы поехали на стрельбище, всей ротой, в поле, и ночевали в палатках. Была там у нас палатка маленькая, каптёрочка, где всякая хуйня хранилась, и вечером от скуки мы решили опять подзаебать его, чтоб поразвлечься. Был у меня братан в армейке, Джек погоняло у него, здоровый такой... Короче, мы этого дурачка в палатку привели и начали шутить над ним, просто сидим и пиздим, ржём. Джек взял лопатку маленькую и стал ямку копать, сидит такой, копает потихоньку. Выкопал полметра где-то и говорит: «А ты знаешь, Ваня, мы тебе яму эту роем? Мы убьём сейчас тебя, и никто не узнает, куда ты пропал». У Вани, когда он услышал это, лицо просто побелело. А Джек продолжает в шутку: «Давай, Ваня, если ты нам минет сделаешь, мы тебя в живых оставим». Ваня подумал секунд пятнадцать, потом подсел поближе к Джеку, расстегнул ему ремень и стал отсасывать хуй. Через минуты три Джек ему прямо в рот кончил. Потом он мне так же соснул. И всё, нахуй, стал Ваня вафлёром, всей роте хуй теперь сосал, кто его просил. А потом однажды, перед отбоем, Джек решил его в жопу выебать в туалете, когда мы уже в часть вернулись. Ваня, конечно, не сопротивлялся уже, после того как ему вся рота на клыка дала. Да только вот беда случилась потом: на следующее утро его повешенным нашли. Наверное, не смог такого позора стерпеть пацанёнок. Джек, конечно, в ахуе был, но никто его не выдал, офицеры вообще молчать приказали нам всем, мол, мы вообще не знаем ничего. Потом мать этого Вани в часть приехала труп забирать, рыдала просто ужас. Джек, когда увидел её такую, покраснел от стыда. Вот так вот, блядь. Зато урок остальным был всем, чтоб «тройниками» по жизни не были. Либо ты как пацан человеческий двигаешься, либо тебя в очко как овцу ебут, нахуй.

Часто вопрос ещё такой поступает от молодёжи к нам, к арестантам: зачем вы в сраку ебётесь? Отвечу обстоятельно, бля. Во-первых, не ебёмся, а ебём — ебутся только бабы и пидорасы. Во-вторых, мы на воле так же жён своих и баб ебём, тут то же самое. По понятиям, гомосек — это только тот, кого ебут, а тот, кто ебёт — тот считается мужик. То есть не мужик мужика ебёт здесь, а мужик — пидораса. Этим и отличается наша страна от Европы, потому что у них там по любви всё, петушатник чисто ебаный, в натуре. Петухам ведь тоже надо свою дырку горбатую в кого-то разрядить, вот они и ебут собратьев своих по масти, так же как и геи эти ебаные в жопу друг друга поперёменке долбят в Европе петушиной. Вот до чего демократия их сраная довела, что у них петушатина норма теперь считается. Нет у них руки жёсткой, как у нас Владимир Владимирович, чтоб они, пидорасы, узнали, нахуя им жопа...

"Отцы и дети."

— ...Поехал сюда, короче, чтоб сыну за учёбу платить, он такой опездал у меня — два года проучился в институте, бросил, дурак. (Сплёвывает.) А теперь опять туда же на первый курс поступил, после того как я наорал на него, на падлу, чтоб учился, блядь. Не хочу, чтобы таким, как я, стал — я из 51 года своего 17 лет отбыл по лагерям, да ещё и пил, курил и кололся по 10 раз на день в его возрасте, здоровье не то теперь, мусора все почки отбили, пидорасы, операцию делал недавно вот ещё на поджелудочную, денег вообще дома нет... Молодой когда был, считал, что с рук сойдёт всё мне. (Кусая губы, досадно опускает голову, закуривает.) Имелась у нас банда своя пацанов, при Ельцине ещё (показывает рукой с сигаретой между пальцами куда-то неопределённо вдаль, словно там, вдали, времена «при Ельцине»), весь район держали, наркоту продавали, оружие, на деньги ставили людей, чтоб мы не пиздили их, а потом мы сами на ханку сели. Когда были бабки у нас, мы мусорам постоянно заряжали, чтоб они нас не садили, а когда вся братва колоться начала, то мы уже даже из дома вещи тащить начали. Кто-то из своих же сучнул на меня, когда менты прессовать начали потихоньку — семёру дали мне по совокупности статей... (Немного молчит, продолжает дальше рассказ.) Это дело пятое, я бы и сейчас отсидел пошёл, но сейчас зоны все мусорские уже, вон... на двоечке (ИК-2), когда брат последний раз отбывал там, он рассказывал, что там даже пидорасам по 250 рублей мусора скидываться заставляют, на чай и на курево... да и пидорасами их назвать запрещено, потому что он форшмак только. Его не ебал никто ни разу! (Слегка вскрикивает хриплым, пропитым, прокуренным голосом, размахивая сигаретой, когда произносит последнюю фразу.) Если мусора поймают кого за этим делом, если ебёт кто петуха, то сроку накинут, либо стучать заставят, а в лучшем случае — в БУР посадят на полгода. А вот когда я сидел, ну... когда Путин только президентом стал, в двухтысячном... мы вообще пидорасов раком просто ставили (опять вскрикивает, вспоминая про то, как «раком пидорасов ставили»), даже игра у нас была такая: ставили петуха раком, он раздвигал булки, и мы из рогатки самодельной в очко ему стреляли под ставки на чай и сигареты, и пидор так хоть два часа стоять мог: каждый делает ставку, допустим, три сигареты, и вся компания стрелять начинает, тот, кто попадёт пидору в очко таким образом, чтоб шарик не вывалился, тот забирает весь кон. Играли в карты, кололись, пили, чифирили — да всё что хочешь делали, потому что мусора тогда поголовно все взятки брали в те годы (произносит с интонацией, словно выводя истину). Да и людей много там узнал хороших. Допустим, вот Петровночка, медсестра — такая женщина хорошая, святая: запиздят, например, мужика мусора в кабинете, переломают рёбра, кинут его в изолятор — она придёт, осмотрит его, и в больничку его направит, чтоб отдышался там, потому что мусора тоже её уважали — у ней сын в Чечне погиб. Или... даже вот, лекарства за свои деньги даже покупала, когда кому надо если что было, вместо того чтоб домой тащить, как остальные делали — порой, вообще, нахуй, даже нафтизина с парацетамолом не было, если кто на промзоне застынет и с температурой сляжет: начальники это вообще за болезнь не считали. А она приносила из дома это всё для нас! И юморок тоже был у неё, ругала нас за то, что мы пидоров драли, говорила нам: «Я вам писюны горчицей понамажу, чтоб не совали куда не надо их!» Ну и всё в таком духе, нахуй. Да и пидоров тоже она не обижала невниманием: мазала жопы им мазью, если кто раздолбит сильно, либо в больничку опять же их прятала от нас...

Мусора бывших спортсменов-бандитов дёргали в послесудебный отдел — был такой негласный орган в лагерях тогда, чтобы пытать и показания выбивать, либо узнать, где у кого они на воле бабло прячут, которое в 90-е награблено было, могли так хоть сутки держать. Когда пацаны оттуда выходили, они от злости из-за беспомощности и униженного положения на петухов со шнырями срывались, как обычно в жизни, на тех, кто ниже и слабее: пиздили их до полусмерти, либо ебали всеми доступными способами во все дыхательно-пихательные отверстия, даже тех, кто помладше, ребят-крепышей, приглашали в таких развлечениях поучаствовать: «Чё, пацаны, въехать кому-нибудь хотите?» И вот так обычно и переводился кто-то из шнырей в пидорасы, даже мужиков некоторых ебали. Менты всё это знали, конечно, но не вмешивались, потому что им это на руку было: так легче власть держать в лагере, когда все ненавидят друг друга. Да и сами они тоже не против кого-нибудь поебать были, если бы не честь мундира, то они и сами бы в петушатник на огонёк заглядывали: был у нас один опер такой, лейтенант, он, когда начальства рядом не было, вызывал к себе педераста посимпатичнее из молодых, и ебал всю ночь... А потом, когда его застукали за этим делом, его в звании до капитана повысили и в другую колонию перевели, чтоб скандал замять... (Слегка морщит лоб, хмурит брови, словно слегка оправдывая такой порядок вещей.) Кто-то в этой жизни всегда под кем-то ходить должен... (Замолкает на несколько секунд, словно что-то вспоминая.) Но лично я петухов вообще ни разу не ебал: у нас байка во дворе ходила, типа легенда, у шпаны нашей, её дядь Саня рассказывал, который ещё при Сталине первый раз сел... Ну такой матёрый мужик был, лет, наверно, 30 отсиженных, мы уважали все его, за то что учил нас понятиям. Ну так вот: сидел он как-то в Сибири в лагере, под Красноярском, по 209-й (прим.: за тунеядство), и был у них там паренёк один молодой, тоже по той же статье, но он, типа, из интеллигентов был каких-то красноярских, принципиально не работал, потому что верующий был... Н-у-у-у, э-э-э, блядь, не знаю, как это называется правильно, не учился в институтах я... короче, блядь, не православный, а баптист какой-то что ли, такой, блядь, искренний верующий пацан, сам себе на уме. Он против советской власти был, но семья у него заряженная сама: они на электростанции в Красноярске какие-то начальники большие были, и в партии сами состояли, поэтому ему скощуху такую сделали — год ему дали только за тунеядство. И когда он в лагерь попал, он там тоже продолжал тем же заниматься, что на воле, мужиков агитировал за веру и против коммунистов бочку катил, за это в ШИЗО его сажали, пиздить боялись его из-за связей семейных, чтоб самих потом не посадили... Ладно, блядь, короче смысл вот в чём: он с блатными бухими закусился за то, что они над пидорасом издевались, а когда они его бить начали, то он в ответку дал — за это его скрутили и по бесу решили всей компанией его выебать, по кругу пустить его. И вот когда они шароёбили его, он их проклял, короче... (Прималкивает с гримасой мистического ужаса.) Ну, блядь, сказал что-то такое нечеловеческим голосом вообще, и всё... А потом, нахуй, он БЕРЕМЕНЕТЬ начал! Пузо росло и росло у него, что уже через пять месяцев у него прям как у барышни в положении брюхо стало — его мусора вообще в отдельную камеру посадили, и даже на работу водить его перестали лес резать, чтобы не видел никто его. Но его и так уже и не видел никто больше, даже родители: приехали в лагерь на свидание с ним, но менты им говорили, что сбежал в тайгу он к секте своей... напиздели, короче, им нахуй: сплетня такая ходила, что его куда-то в лабораторию сдали в КГБ, типа, засекретили его, чтоб не знал никто о случившемся. Ну а те, кто ебал его, они потом, когда он пропал, передохли все в несчастных случаях, пидоры: одному брюхо бензопилой нечаянно распороли, когда дерево пилили на промке, другого в драке зарезали, третий в больнице сдох, после того как шары себе в хуй загнал: инфекция пошла, а двое других от туберкулёза слегли...

(Закуривает сигарету.) Ну, блядь, я не знаю: я рассказывал сколько раз её мужикам, историю эту, они говорят, это выдумка всё, но я до сих пор верю, с детства ещё, в историю эту, поэтому не ебал никого на зонах...

Кстати, блядь, вот когда сидел тогда на двоечке, ну... где Петровна была, там батюшка у нас был — церковь там стояла, Николая Угодника что ли, тока он наоборот был, этот батюшка: в молодости он хиппи был, ну эти... блядь, как в Америке, тоже против советской власти, патлы носил длинные, и по дуркам его таскали без конца, а в девяностые он бросил всю эту хуйню, крестился в православие, и батюшкой стал, блядь. Ну, божественным стал, в общем, нахуй. И вот, блядь, он тоже в лагере, как Петровна, благодетельствовал на свои бабки: мужики в нём души не чаяли, знали, что он не стучит ни на кого и любили его как отца родного, да и он со всеми нами общался, говорил, что у него предки немцы поволжские были, и их Сталин ёбаный в Сибирь за это сослал всей семьей, поэтому он так коммунистов ненавидел... (Начинает улыбаться уголками рта, что-то вспоминая.) Бывало, мужики на исповеди на листок тетрадный понапишут, про то, что петухов ебали, он прочтёт, разорвёт листок, ну такой, короче... серьёзно так, поначалу перекрестит, благословит, а потом возьмёт кисточку из тазика с водой свячёной, да так даст по ебалу ей мужику! И как выдаст такой, чтоб вся церковь слышала: «Смотри, Бог накажет тебя, доиграешься ты... прелюбодей несчастный!» А мы чуть ли не падаем со смеху, и батюшка тоже улыбается глазами своими добрыми. «Искушение сильное у него, отче! Давайте мы на него тоже епитимию наложим, по-своему... чтобы и с ним кто-нибудь согрешил!» — кто-то громко сказал из мужиков ему. А у петухов отдельный угол в церкви был, петушиный, где у них свои иконы стояли все, и крестики с посудой у батюшки для них отдельные были: крестик такой специальный был, для пидорасов, с ручкой длинной сзади приделанной, метра полтора, как у лопаты совковой... чтоб пидор к батюшке близко не подходил, когда крестик целует... а звали его отец Евгений, батюшку этого, и фамилия у него тоже какая-то немецкая была даже... (Смотрит вниз, задумавшись.) Да-а-а, неоднозначная штука эта религия. Я вот верю в Бога, как и все остальные, но не божественный, как-то нет времени на всё это, молитвы не знаю никакие, я всё больше о детях думаю своих: у меня их четверо от жён разных, всех кормить-учить надо... Вот, нахуй, племянник мой тоже на СВО поехал, Толян, он здоровый такой, блядь, вот он божественный был — в церковь ходил на службу, нахуй, каждые выходные... Сидел он: мусора его поймали, хотели шесть миллионов на него повесить, поэтому и поехал на войну. Ну он красава, он даже с медалью домой вернулся, за ранение дали и за то, что 34 хохла убил. И, короче, когда приехал, его братулик пригласил на крестины в кумовья. Сходили они в церковь, покрестили малого, а потом гулянку устроили с братвой: взяли метадона цыганского, купили водки, пожарили шашлык, выпили, укололись... а потом у них на хате в следующее утро три трупа обнаружили. Царство небесное Толяну. (Плюет под ноги.)

"Отцы и дети."

— Молодёжь не хочет совсем на чужих ошибках учиться — говори, не говори, всё равно, пока не вхуевертится, не поймёт ничего в жизни. Друган мой, Василий, тоже сыночка воспитывает, ебать его в рот, совсем от рук отбился, не знаем, что и думать про него, ну совсем на нас не похож, не в нашу породу. Вот он, Вася, он вообще у нас на районе императором был: спортсмен, боксёр, борец, штангист — у него бицепс, как нога у меня был в двухтысячные. Начинал с нами мутить, потом сам стал на рэкете подыматься со спортиками, поднялись: скупку оборудовали и кафе с братвой открыли, пока я на зоне сидел. Ну он вообще уникальный парень был, которого у нас все знали и уважали, как дон Корлеоне, типа, из «Крёстного отца», потому что он общительный был очень и людей к себе располагал. Женился на модели-красотке, сына ему родила, а когда крестили мы его все, Димку-сына, он на крестинах тёщу свою выебал, тоже красоточку, тоже та ещё цаца, до сих пор хороша — соблазнила его. Ещё и в жопу даже дала, сама туда поебать попросила, а потом хуй после жопы в рот взяла, прикинь? Но у него головняк какой-то был: он почему-то самым умным человеком себя в мире считал по непонятным нам причинам: я вот как-то просто на все вещи смотрел, а он чего-то большего хотел — был одержим спортом, настолько, что даже кентам всем фотки свои дарил, на которых он в качалке мышцы показывает, и даже мне, нахуй, на лагерь вместе с гревом в посылке свои фотки присылал, как он позирует. Когда у него сынок родился, он вовсю в него ушёл, мечтал, чтоб его сын мастером спорта по дзюдо стал и в политику пошёл потом, как Володя Владимирович, нахуй, а ещё он почему-то всех этих ненавидел, ну, этих, блядь... (Немного заикается, щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить правильное определение) Во, вспомнил, субкультуру всякую. Помнишь, раньше ферзи были такие — панки, рокеры, металлисты — ну, такие, в куртках кожаных, волосы длинные, и «Металлику» слушали — вот он вообще декласснул их. Даже бывало, идём с ним просто, увидим таких, подходим пошугать-поприкалываться, я такой говорю им шутя, мол, вас постричь надо, пацаны, а он с ходу такой: «Я вам сейчас в рот кончу, нахуй!» И так далее: он всегда с ними так общался, говорил, что в рот хочет дать или в жопу выебать. Я ему так намекаю, ну успокойся, ладно, а его ещё больше злило это — заставлял пацанов таких отжиматься тридцать раз при нём в упоре лёжа. Днём как-то шли с ним за памперсами для сына его — сидит опять эта нечисть на лавочке, пиво пьёт, он же, как всегда, подходит: «Упор лёжа принять», а ему в ответ: «Иди нахуй, тупой бык». Так он того вальта взял и через себя по-борцовски, и об асфальт — хуяк! Сотряс мозга, нахуй! Ну и всё, пиздец, прогнали мы их, идём домой, а он уже план кубатурит в голове: говорит, «буду таких пидоров по улице ловить и заставлять спортом заниматься». И правда: они с братвой на тачке стали ездить, пихать таких в багажник, отвозили в качалку, брили патлы налысо машинкой и заставляли со штангой заниматься, особенно приседать с ней, чтоб жопу качать. А приседать тяжело очень: потом пацанчики-дрыщи эти как дцпшники после тренировки ходили, а того борзого, который нахуй Васю послал, он заставил булки ему целовать при всей братве...

Сынок его, когда в школу пошёл, все ахнули там, говорили все — очень способный паренёк: и петь умеет, и рисовать, и кроме пятёрок вообще никаких оценок не получается, только вот по физкультуре у него плохо было, немного скелет был ниже пояса искривлён — Василий ему освобождение сделал и к себе в спортзал водить начал, чтоб вместе с ним упражнениями занимался. «Ты должен постоять за себя уметь, сынок», — говорил он ему. Но пацан особо интереса не питал к спорту, сам себе на уме был, одинокий такой, но умный очень, а когда ему 14 исполнилось, он совсем в себя ушёл, после того как родители у него развелись — Вася за свою жизнь больше 200 тёлок переебал, и даже после свадьбы он всё равно ходил налево, считая, что это его само собой разумеющееся дело для такого авторитетного мужика, как он. Ну так вот, Вася заметил, что его сын как будто втихаря ненавидит, хотя он никогда не обижал его, ни словом, ни силой, и даже руку на него в жизни не поднял, хоть и избил, наверно, несколько сотен человек. Как-то раз он позвонил сыну и поинтересовался, почему тот перестал заниматься, сын ответил ему, что не видит в этом смысла и у него совсем другое призвание: он был талантливым художником, много раз выигрывал конкурсы по рисованию. Вася спросил у него: «А как же ты в армию идти собираешься? Тебе к армии готовиться нужно». На этом моменте и закусились они, спорили целый час, и когда у обоих закончились аргументы, Димон сказал Васе, чтоб тот какой-то фильм про слона посмотрел, типа, в нём заключен ответ, почему тот в армию идти не хочет нихуя. Да и вообще, не ладили они больше нихуя, с тех пор как 14 Диману исполнилось, как будто и говорить не о чём стало в этой жизни им. «Всё какие-то книжки дурацкие пошли у него, — говорил Вася, — Забил себе голову ими. Да ещё и мне подсовывает, мол, почитай возьми. А я и не знаю, о чём говорить с ним вообще». «Хочешь, я тебе хорошее что-нибудь расскажу, — говорит Василий ему, — Как я отжимаюсь, например. Или видео на телефоне покажу, где я штангу жму. Давай, я сейчас отожмусь при тебе 70 раз, хочешь?» А сын только смеялся в ответ с этих слов. А когда Димону 17 исполнилось, он вообще из дома сбежал, нашёл себе подружку по интернету на 4 года старше в Екатеринбурге и переехал жить к ней. Вася тогда чуть с ума не сошёл — пить начал горькую и плакать втихаря: как-то я зашёл к нему в гости, чтоб дух ему поддержать, а тот сидит за столом с бутылкой водки напротив, рукой голову уперев, и глаза влажные у него. «Прислал я ему фоток своих из качалки, сыну, а он мне в ответ свои прислал, где у него волосы длинные, да ещё и в розовый цвет покрашены. И подружка ж такая у него», — говорил он мне, и слёзы его капали в рюмку с водкой. «Да ладно тебе, бля, — сказал я ему, — Они сейчас все такие молодёжь, не то что наше поколение. Пацан твой, каким бы он ни был, головастый очень, нехуевый, такие, как он, везде нужны в жизни». А Вася сидит, обхватив шею руками и куда-то в пустоту смотрит. «Да у него волосы длинные. Я боюсь... как бы его в рот не выебал никто. Я всю ночь не спал сегодня, думал о том, берёт ли он у кого-нибудь хуй в рот, или нет...» Меня это совсем разозлило, нахуй, как можно так вообще на сына говорить? И чтоб обратить всё в шутку, ответил Васе: «Блядь, да что это за хуйня у тебя за гейская, приятель? Сколько лет тебя знаю, только и слышу: то в жопу, то в рот. Ты, может, сам, браток, голубых кровей, а?» Ну и засмеялся, так, по-дружески. А тот, Вася, он взгляд свой заплаканный поднял и в глаза мне посмотрел, словно сказать что-то глазами хочет — да чтоб провалиться мне от этого взгляда. Батюшка наш, отец Евгений, рассказывал тоже про такой взгляд, когда к нему на исповедь люди приходили, ещё когда он до лагеря служил: «Как будто человек понял, что обманывал себя долгие годы в чём-то очень для него важном, и вся жизнь прошла мимо из-за самообмана, а когда человек это осознал, то понял неисправимость и тяжесть всей лжи, которой он себя отравил». Я по-быстрому попрощался с Васей и бегом домой к жене: по дороге вспоминал батюшкины слова, а также книжку одну, которую в лагере читал — «Братья Карамазовы».

Там был персонаж такой, бля, отец Зосима, вот он тоже учил, что, мол, «главное — себе не лгите». Вот так вот, век живи, век учись...

"Отцы и дети."

— Есть у нас в отряде мужик такой, Шапянин фамилия у него, ну, даже не мужик, а пацан ещё — лет под сорок ему: тоже конкретно жизнь его потрепала. Сам он из города В. из-под Луганска, шахтёром в шахте работал, до того как хохлы по ним стрелять начали. У него дом был в частном секторе, со двором своим, ну, как в деревне, блядь, а жил он с тёщей, женой и сыном малолетним. Их хохлы поубивали всех во время артобстрела: тёща срать пошла в сортир во двор, и когда села на корточки, им по хате снарядом уебало, и под тёщей — а она здоровенная такая баба была, килограмм сто пятьдесят, два инсульта перенесла — под ней доски треснули из-за взрывной волны, и она в говно провалилась. Начала орать такая: «Тону! Ай-ай-ай! Доча! Неси мене́ глыбу, або я захлебнусь тутока!» Дочка схватила какие-то оглобли, и бабе этой конец подала, чтоб из говна вытащить, и давай тоже кричать: «Сынок, поможи!» А сама она, дочка эта, как дюймовка была, худая такая, как девочка, а сын только в садик ещё ходил. И вот они, как в той песне про мак: тянут-потянут, вытянуть не могут, только по земле ногами елозят, а бросать тоже нельзя человека вот так близкого. Так и получилось, нахуй, что втроём в параше утонули: бабка за собой их на дно в парашу утащила, в говно с ссаками. Шапянину даже пожарных пришлось вызывать, чтоб три трупа из ямы выгребной вытащить — с тех пор он хохлов ебучих насмерть ненавидит, да ещё и пьёт, как скот, от горя от такого. Как тут не сочувствовать ему? Жил человек, работал, пришёл домой из шахты, а тут такая смерть нелепая, да ещё и война началась, всё забрали у него, что дорого ему было, да ещё и автомат в руки пришлось брать — а ему от жизни вообще ничего не надо было, только работать, кабанчиков держать и детей делать, как и всем нам, нахуй. Да ещё и спасся он чудом потом, тоже та ещё история. Жил у них карлик в деревне, с которого они смеялись все, потому что он на велосипеде ездил и лук самодельный за спиной возил — лук, в смысле, древнее стрелковое оружие которое: он рассказывал, как они, бывало, идут с молодёжью, увидят карлика на велосипеде на детском, и давай ему кричать: «Мы сейчас обоссым тебя, сука! Ехай нахуй отсюда, урод!» А карлик этот, оказывается, лучной стрельбой дома занимался, как на Олимпийских играх: сделал себе мишени и хуярил по ним из лука. Ну так вот, идёт Шапянин по селу, весь горем убитый, а в село уже хохлы зашли, ходят, с автомата стреляют по всему, что видят, и идут по дороге три хохла навстречу Шапянину, увидели его и стволы на него поднимать начали: только приподняли — хуяк, три стрелы им в ёбла! Это карлик этот ебучий, оказывается, на чердак залез в дом высокий рядом и хохлов выслеживал. С тех пор его не только нахуй посылать перестали, но даже прозвище уважительное дали — Рейнджер, даже шляпу ему подарили, как у ковбоя. Ходят слухи, что он сейчас тоже на СВО, но работает чисто в одиночку: сделал себе костюм специальный с крюками, чтоб залазить везде повыше на деревья, и укропов из лука ебошит...

Так вот, этот Шапянин пиздец как хохлов не любит! То есть которые на стороне ВСУ воюют, ведь он и сам-то ещё та хохлина, еле научили его по-русски чисто говорить: бывало, как начнёт на своём суржике за бутылкой истории свои рассказывать шахтёрские, а мы аж на землю падаем от его выговора хохляцкого. Ещё и словечко у него было ебучее такое, «нагат», чисто луганское какое-то местное, он его произносил так, как будто у него язык как у змеи, у гадюки, из пасти вылазит туда-обратно за полсекунды, когда она ползёт и языком щупает местность. Но солдат он оперативный, конечно, базара тут нет, даже чрезмерно, иногда даже успокаивать его приходилось: как-то раз он в одиночку взвод хохлов в плен взял, просто обошёл их с тыла, да и всё, и гранату им бросил в магазин, где они укрепились — с чёрного хода аварийного зашёл. Мы их на обмен решили оставить, а он своё: «Нет, убью их и всё, нахуй! Ещё и обоссу суку каждую, и кончи на них надрочу». Вот так мы бухали сидели потом после боя, а он опять завёлся, что их грохнуть хочет. Мы, разумеется, молчим, а он не уймётся никак: лирики пацан закинулся. Берёт он, такой, автомат и до хохлов этих ебучих пошёл: «Ну, суки, пидорасы ебаные, пизда вам!» — и в колодец водопроводный их загнал. Взял канистру с бензином, облил их и нассал сверху, ещё и надрочить на них хотел, только вот оттащили мы его. «Да не трогай ты!» — говорим ему, а он уже на нас попёр. Но мы сразу поняли, что он бензин с соляркой перепутал, понимаешь? Запах-то разный у них. Кидает он спичку в колодец, и там не загорелся никто, а он уже красный от злости и синьки: «Я их эргэдэшками сейчас уёбков закидаю!» Тут пацан один, дагестанец, соображает, и нам шёпотом: «Вы, пацаны, хохлов разденьте, выпустите, трупов туда в яму положите, а я его отвлеку, накройте люком, а когда я приду, я туда сам за него гранаты кину». Ну мы, конечно, так и сделали, естественно, когда он Шапянина за гранатами повёл, достали из ямы хохлов, раздели их догола и сказали им: «А ну нахуй отсюда!» И очередь по земле им вслед дали, чтоб они бежали быстрее. В яму трупов накидали, кинули крышку, и когда Расул с Шапяниным пришёл, мы ему говорим: «Давай, братан, за тебя грех на душу возьмём, мы сами знаем, что этих пидорасов убивать надо, они, когда наших в плен берут, из них плов варят и потом собак им кормят». Он, конечно, согласился, дуракам ведь всегда поддакивать нужно. Взяли мы две гранаты, приоткрыли колодец и туда их: хуяк-хуяк! И побежали подальше — ёбнуло, конечно, знатно, аж люк подлетел вверх сантиметров на тридцать и обратно присел, было чем-то похоже на звук, когда гидроудар по отоплению бьёт — как будто молотком по трубе шлёпнуло. Форшмак, который от покойников остался, мы бензином облили, настоящим уже, чтоб Шапянину душу успокоить, а потом землёй присыпали. Так и получилось: двух зайцев одним махом убили — и Шапянина успокоили, и хохлов ебучих спасли.

...Это карлик этот ебучий, оказывается, на чердак залез в дом высокий рядом и хохлов выслеживал. С тех пор его не только нахуй посылать перестали, но даже прозвище уважительное дали — Рейнджер, даже шляпу ему подарили, как у ковбоя. Ходят слухи, что он сейчас тоже на СВО, но работает чисто в одиночку: сделал себе костюм специальный с крюками, чтоб залазить везде повыше на деревья, и укропов из лука ебошит...

...Бывало, мужики на исповеди на листок тетрадный понапишут, про то, что петухов ебали, он прочтёт, разорвёт листок, ну такой, короче... серьёзно так, поначалу перекрестит, благословит, а потом возьмёт кисточку из тазика с водой свячёной, да так даст по ебалу ей мужику! И как выдаст такой, чтоб вся церковь слышала: «Смотри, Бог накажет тебя, доиграешься ты... прелюбодей несчастный!»...

"Как петух на войне оказался."


«А самый мой праздник всегда это Пасха был — и на воле, и в лагере, и даже в армии сейчас», — произносит фразу, тыкая дымящейся сигаретой в воздух. — «Ну-у-у, просто знаешь, люди в этот день всегда как будто добрее становятся. Вот даже за все 12 лет, которые я отсидел, меня только два раза на Пасху ебали. Один раз на малолетке ебали меня, когда был там ещё, но детям простительно такое — они ж дети, на то ведь. А в колонии только один раз ебали, ну-у-у, тогда я с Арменом сидел. Но ебал не Армен меня, а мужиков двое — Ваня и Коля. Они на Пасху солью укололись и меня к себе вызвали — ебали меня в жопу и в рот вдвоём сразу». (Задумывается.)

«Наверное, ебали вдвоём, потому что вместе всегда согрешить проще, чтобы грех не таким тяжким казался, когда видишь, что ты не один так делаешь. Но, кстати, в хате у них — у них там иконы стояли: Богородица, Иисус Христос, Николай Угодник — и когда они ебали меня, то иконы полотенцем накрывали. Всё-таки, видишь как: в каждом человеческом сердце капля добра есть. А Армен вообще на Пасху другим человеком становился, как будто не таким злым и жестоким: он вообще всем петухам на Пасху продукты, чай и сигареты ставил даром, прям пакеты такие большие. Ему мама с воли передачки делала обильные очень, поэтому еды у него навалом было, какой угодно вообще. Он ещё шутил: "Я, — говорит, — столько ем всего, что слабительное принимать приходится, а потом, после слабительного, пёрнуть страшно!"» (Улыбается.)

«У него вообще к Пасхе всегда трепетное отношение было, он всю неделю перед Пасхой не пил, не кололся и не ебал никого вообще. Но перед такой неделей, чтобы не ебать нас потом семь дней целых, он нам так жопы разъёбывал, что очко потом бумагой туалетной затыкать приходилось, чтоб не обосраться. Петровичу хуём своим» — показывает размер члена Армена промежутком между двумя указательными пальцами, примерно в тридцать сантиметров — «однажды так сраку раздолбил перед Пасхой. Был такой мужичок у нас, в очках, роста небольшого, сел за то, что пьяный на кирпичном заводе сварщика мешалкой для песка порезал, когда забыл, что там тот вал обваривает: нажал на кнопку пьяный, а потом удивился, когда увидел, что сварщик по кускам на конвейере едет... Так что Петрович даже в санчасть обращаться пошёл, чтоб ему там жопу как-нибудь сузили обратно до размера прежнего. Когда медсестра у него поинтересовалась: "Где это ты так надорвался?", он ответил ей: "Да я это, нагат, отжимался. Зарядку я делать начал вот для здоровья и слишком большую нагрузку на организм дал"». (Начинает хохотать.)...