Страна созрела. Творчество масс прорывает гнилой официоз и глупую пропаганду для своих. Нерешительность наших элит как по части борьбы с коррупцией, как по части наведения порядка в стране, что по части ликвидации руководителей бандеровской хунты и жесткого разговора с Западом по понятиям, взывает к тому (его новой инкарнации), кто быстро, решительно, без колебаний и сантиментов а) наведет порядок в стране; б) быстро и решительно закончит СВО на наших условиях; в) быстро и решительно приструнит вмешательство Запада.

Пора заканчивать с этой хераборой. Ждем товарища Сталина.

Кажется, уловил, почему риторика в стиле «всё хорошо» довольно болезненно воспринимается значительной частью общества:
«Не хотели в части высоких кабинетов допускать страшную мысль о грядущей кровавой бойне с Западом. Вместо того, чтобы усиленно готовиться, перестраиваться, упор был сделан на формирование в головах россиян, посредством медийки, что у нас идет местечковый конфликт, СВО, никакая не война. А то, что дроны стали долетать аж до Омска - так это психологическая атака. Не тревожьтесь. Не тревожьтесь. Не тревожьте…То есть внутри страны работает такая большая гипножаба, которая объясняла людям, что потери на фронте, левое взятие Купянска, 5-тое или 10-тое освобождение ЛНР за время СВО, удары по НПЗ и нехватка бензина, перекрытие трасс на Крым, обстрел трасс на Донбассе, в Ростове, Белгороде, Брянске, Воронеже и т.д, удары ракетами вглубь, гибель мирного населения в Подмосковье, убийство генералов в Москве - это все психологическая атака.Уж простите, но объяснить родителям погибшей 8-летней в Подмосковье, родителям погибших детей в Старобельске, в Белгороде, Курске, Брянске, Донецке, что это психологическая атака - просто скотство.».

Успокаивающая риторика вольно или невольно обесценивает горе людей и их подвиг.
Миллионы людей в стране терпят значимые лишения, теряют близких, превозмогают испытания. Для этих людей такое состояние — не норма, а боль, тяжкий труд и кровь.
Их бы поддержать, посочувствовать или просто понять, а им посылают месседж, что такая ситуация — это не что-то выдающееся, а норма, ведь «всё хорошо», терпели и дальше потерпите.

Война — это процесс, сопряжённый с масштабными изменениями и адаптацией общества и государства в соответствии с вызовами.
На разных стадиях адаптации к изменениям обществу необходимо транслировать разные нарративы — это связано с психологией принятия изменений (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие). Наша система управления застряла на этапе «торга» (трансляция «мирной жизни» и «скорой сделки»), в то время как общество уже прошло «гнев» и впадает в «депрессию», миновав «принятие» из-за отсутствия понятной цели (синхронизации целеполагания). Без преодоления этого разрыва переход к этапу «принятие» и эффективным действиям невозможен.

За 5 лет войны наше общество прошло разные стадии, и на разных стадиях ему нужны были разные слова.
То, что подходило год назад, уже не подходит сейчас.
У общества очень высок запрос на диалог и правду, но какие именно слова необходимо сказать именно сейчас, похоже, мало кто знает, так как нет подходящих образцов — когда современное высокоинформатизированное общество находилось бы в состоянии войны высокой интенсивности столь длительный срок (более 1500 дней).
Возможно, нужны слова, созвучные знаменитой цитате Черчилля:
«Мне нечего предложить вам, кроме крови, тяжкого труда, слёз и пота».

Надо об этом думать.

Евгений Андрущенко

Госдепартамент США поверил в победу Украины. Ряд искренних заявлений об эфемерности "духа Анкориджа" сделал замгоссекретаря США Джереми Левин.
Оказывается, "Украина сейчас выигрывает войну", потому что "Мы продолжаем поддерживать Украину как в открытую, так и негласно".
Пока наши власти взвывают к Трампу выполнить какие-то обещания и "надавить на Украину", им в ответ вот такое заявление.
Мы вас обманули. Снова и снова.
И будут делать так всегда.
Плана Б нет.
Минус Венесуэла, шоу с Гренландией, война с Ираном, минус Орбан, скоро Куба.
Ответа не будет.

Теория «Центра тяжести» Клаузевица и стратегические бомбардировки
 
Читатели канала прислали массу вопросов по поводу того, что считать войной (анализировал отличия СВО от войны на днях тут). Порылся в источниках и вот что накопал.
 
Карл фон Клаузевиц в труде «О войне» ввел понятие «центра тяжести» (Schwerpunkt) – источника силы противника, уничтожение которого ведет к коллапсу всей системы. Для государства центр тяжести – это не только армия на фронте, но и ее способность воевать: заводы, энергетика и транспорт. В силу этого подхода в мировой военной науке выделяют следующие стадии или уровни военного конфликта:
 
Первый. Приграничная операция / локальный конфликт. Удары наносятся по войскам первой линии, складам в тактической зоне (до 100-150 км). Цель – решить поставленную боевую задачу армейскими средствами на конкретном участке.
 
Второй. Классическая война (стратегическая воздушная кампания): Удары целенаправленно переносятся на стратегические объекты в глубоком тылу, чтобы сломать экономику и волю к сопротивлению. Именно это описывает доктрина Джона Уордена «Пять колец» (США). В ней НПЗ, электростанции и аэродромы стратегической авиации – это цели третьего и четвертого колец, уничтожение которых парализует армию на фронте. Удары по Казани, Энгельсу и Тюмени на 700-1700 км – это чистая американская стратегия войны или военных действий.
 
Разграничение театров военных действий: Тактика vs Оперативное искусство vs Стратегия
 
В академическом делении военной науки (например, в советской и российской теории) есть четкое разграничение уровней конфликта:
 
Тактический уровень. Бой в полосе непосредственного соприкосновения. Действия на уровне дивизий. Глубина поражения – десятки километров.
 
Оперативный уровень (фронтовая операция). Действия в полосе фронта. Операции на уровне армий. Глубина ударов здесь может достигать 300-500 км (разгром вторых эшелонов, резервов). Дальнобойные ATACMS до 300 км – это еще условно оперативная глубина, хоть и очень чувствительная.
 
Стратегический уровень. Удары, которые влияют на ход войны в целом, за пределами фронта. Уничтожение аэродрома стратегической авиации за 700 км от передовой – это не фронтовая операция. Это элемент стратегической воздушно-космической операции. Такие задачи ставятся не для того, чтобы помочь батальону взять первую линию окопов, а чтобы подорвать ядерную триаду и экономику страны в долгосрочной перспективе.
 
Когда удары наносятся на глубину 700-1700 км, это уже действия на континентальном ТВД (театре военных действий). А это уже масштаб войны глобальных держав, а не приграничного конфликта.
 
Вот несколько исторических примеров, где переход к ударам по глубокому тылу маркировал полномасштабную войну:
 
Налет Дулиттла (1942, Вторая мировая). Это первый налет авиации США на Токио. До этого боевые действия шли в колониях. Удар по глубокому тылу метрополии (столице Японии) мгновенно перевел конфликт из статуса «тихоокеанских операций» в тотальную войну с решимостью бомбить территорию самой Японии до основания.
 
Операция «Буря в пустыне» (1991). Это считается «войной в Заливе», а не «пограничной спецоперацией по освобождению Кувейта». Почему? Потому что Коалиция с первого дня бомбила Багдад и стратегические объекты по всему Ираку, хотя наземные войска стояли в Кувейте. Глубина и системность ударов (паралич ПВО и НПЗ по всей стране) – признак войны.
 
Ирано-иракская война (1980-е). Конфликт перешел в стадию «войны городов», когда стороны начали обстреливать ракетами глубокие столичные тылы (Багдад и Тегеран), а не только приграничные нефтепромыслы.
 
Поэтому еще раз возвращаясь к теме того, что мы ведем СВО, в то время как хунта ведет против нас войну, при том по американским военным стандартам, снова возвращаюсь к вопросу того, что – а не пора ли нам внести концептуальные изменения в понимание СВО и, возможно, перейти к КТО против киевской террористической хунты, внеся соответствующие изменения (писал об этом тут) в законодательство?

Некоторые размышления о разводке США в Анкоридже. Часть первая
 
На днях написал текст о важных, без всякой иронии, прозрениях главы МИД РФ Сергея Лаврова по поводу Анкориджа. Дальнейшее размышление на эту тему сверхактуальную тему привело вот к каким выводам (для удобства чтения представляю в более аналитическом и строгом стиле).
 
Анализ подходов США к управлению конфликтами на евразийском пространстве за последние двенадцать месяцев показывает их существенную и качественную трансформацию. При этом необходимо отметить несовпадение внешнего контура действий Вашингтона, который нередко вступает в противоречие с внутренней логикой развития событий. Что говорит о двойной игре вашингтонских стратегов.
 
Так, например, в течение длительного времени в диалоге с Москвой американская сторона имитировала системное давление на украинское руководство, используя для этого риторические ужесточения со стороны президента Трампа и вице-президента Вэнса, поэтапное сокращение финансовых траншей, а также запуск громких антикоррупционных механизмов по делам Миндича, Ермака и т.д, т.е. ближайшего окружения Зеленского, которые в публичном поле привязывались к некоему «внешнему заказчику».
 
Однако за этой демонстративной активностью просматривалась иная стратегическая цель – не столько принуждение Киева к уступкам, сколько создание временного лага, необходимого для пересборки основных усилий на ближневосточное направление с целью давления на Иран.

При этом Москве давались гарантии давления на Киев, что Трамп «в теме» и Вашингтон идет курсом Анкориджа. Несомненно, это успокаивало Москву и позволяло не особо активизировать усилия на украинском направлении – Трамп, типа, правильный пацан и все порешает – «мы договорились».
 
В Вашингтоне доминировал прогноз, согласно которому военная фаза противостояния с Ираном окажется скоротечной и не потребует значительного ресурсного втягивания. Приоритетной задачей при этом виделось не столько подавление иранской государственности, сколько хирургическая смена верхушки, а с «низами» предполагалось договориться по-братски за долю малую.

Но Иран оказался крепким орешком, и вышло все наоборот: уничтожение политических пенсионеров из круга аятолл привело к власти более молодую поросль КСИР, которая в сжатые сроки смогла организовать системное сопротивление агрессии и масштабировала конфликт на ключевые страны региона.
 
Тем не менее, для убеждения Москвы было решено использовать комбинированную тактику: на фоне подготовки удара по Ирану и непосредственно в ходе его сохранять видимость затяжного и сложного процесса «убеждения» Украины, постоянно транслируя тезис о том, что работа ведется, но требует дополнительного времени, и общее движение происходит якобы в рамках ранее достигнутых договоренностей. Этот информационный фон должен был усыпить бдительность Москвы, позволив США сосредоточиться на главном ударе.
 
Вторая часть тут.

Некоторые размышления о разводке США в Анкоридже. Часть вторая
 
Первая часть тут.
 
Кульминацией американского замысла должен был стать визит Трампа в Пекин, куда он намеревался прибыть с четырьмя стратегическими козырями. Первый – это фактический контроль над Панамским каналом, который перекрывал важнейшую логистическую артерию китайских поставок. Второй – переформатирование ситуации в Венесуэле, создающее дополнительные риски для углеводородного импорта КНР.
 
В-третьих, итоговая победа над Ираном, выводящая США в единоличные хозяева энергетического баланса на Ближнем Востоке. И, в-четвертых, предварительные договоренности с Россией о разработке новых арктических месторождений, но при условии жесткого американского контроля над операторами и логистикой.
 
Именно с этой колодой карт Вашингтон рассчитывал принудить Пекин к молчаливому признанию поражения, еще до самой схватки в форме горячего противостояния, наподобие поединка двух самураев, которые мысленно проигрывают схватку еще до обнажения клинков и фиксируют исход без единого удара.
 
Параллельно с этим запускался механизм разрушения евразийской триады Китай – Россия – Иран. Американские стратеги исходили из того, что демонстрация успеха на иранском направлении и одновременное заключение сепаратных договоренностей с Москвой вызовут эффект взаимных подозрений: Пекин заподозрит Кремль в двурушничестве, Москва, в свою очередь, начнет опасаться, что Китай попытается договориться с Вашингтоном за ее спиной. На этом фоне Трамп планировал предъявить России новый пакет условий, значительно более жесткий, с учетом изменившейся геополитической конфигурации, где США выступают с позиции силы на всех ключевых направлениях.
 
Однако реализация этого плана споткнулась уже на пункте «Иран». Несмотря на публичную похвалу в адрес России и Китая за соблюдение нейтралитета в ходе американо-израильской операции против Ирана, реальная картина оказалась иной. Нейтралитет Москвы был лишь формальным фасадом, за которым скрывалась целенаправленная помощь Тегерану, включая передачу разведывательных данных, целеуказаний и, вероятно, отдельных элементов военной номенклатуры.
 
Россия, таким образом, изначально держала в рукаве собственный козырь, будучи готовой в любой момент подыграть иранцам, одновременно имитируя лояльность американским инициативам. В результате обе стороны оказались в ситуации взаимного обмана – каждая искренне полагала, что переиграла другую, и это двоякое восприятие стало ключевым фактором дальнейшего развития событий.
 
Третья часть тут.

Некоторые размышления о разводке США в Анкоридже. Часть вторая
 
Вторая часть тут.
 
Именно этим объясняется резкая смена риторики Трампа в последние дни, который неожиданно для многих публично призвал Украину к усилению ударов по российской территории. Однако и этот ход следует трактовать не как самостоятельную корректировку курса, а как попытку зайти на Китай с противоположного фланга: провалив операцию против Ирана и не сумев добиться разрыва евразийской связки через ближневосточный плацдарм, американская сторона теперь пытается радикализировать украинский конфликт, чтобы создать такую степень давления на Москву, которая вынудила бы Пекин либо дистанцироваться, либо публично встать на сторону России, что разрушило бы нынешнюю амбивалентность китайской позиции.
 
В логике Вашингтона эскалация на украинском фронте становится инструментом воздействия на китайские элиты, которые в условиях нарастающего хаоса могут начать пересматривать свои союзнические приоритеты. Более того, не исключено, что на следующем этапе конфликта американские эмиссары в лице Кушнера и Уиткоффа прибудут в Москву уже не с публичной повесткой, а с закрытыми протоколами, содержащими не только положения о реформировании российского энергетического нефтегазового экспорта в американских интересах, но и определенный ультиматум относительно завершения украинского конфликта.
 
Содержательная суть этих договоренностей, скорее всего, будет сводиться к введению квотируемых ограничений на поставки российских углеводородов в Китай, что должно подорвать энергетическую безопасность КНР и создать дополнительный рычаг давления на Пекин в рамках будущих торговых и геополитических уступок. Подкрепляться эта аргументация будет более жестким пакетом требований относительно условий завершения кризиса на Украине.
 
Однако вся сложность современного переговорного процесса заключается в том, что нынешняя культура переговоров принципиально не предполагает заключения долгосрочных и устойчивых соглашений. Дипломатический трек окончательно трансформировался в фиксацию промежуточных позиций в ходе непрекращающейся шахматной партии, где каждый сделанный ход записывается, но ни одна из сторон не считает себя связанной предыдущими договоренностями, если меняется тактическая ситуация.
 
В этих условиях классический мирный процесс перестает существовать как самостоятельная категория. Переговоры становятся лишь техническим инструментом для легитимации силовых маневров, а их содержание определяется исключительно расстановкой фигур на доске.
 
Практический вывод из этого наблюдения достаточно тревожен: на текущем этапе конфликт не имеет дипломатического решения в привычном понимании – он будет развиваться либо до момента достижения одной из сторон оперативного и безусловного превосходства, которое можно квалифицировать как шахматный мат, либо до возникновения внезапного и нелинейного события, способного полностью переформатировать существующие правила игры – так называемого «черного лебедя», который перевернет доску и заставит всех участников пересмотреть сами основания своих стратегий.
 
Именно в этой зоне неопределенности сегодня и разворачивается основная динамика международной политики, где каждый следующий шаг любой из сторон одновременно является и продолжением войны, и ее потенциальным завершением, но завершением, которое пока невозможно просчитать ни в одном из существующих аналитических сценариев.

Удары – ответные, «возмездия», эффективные и не очень

Игорь Димитриев поднимает интересную тему насчет «ответных ударов», в том числе, связанных с требованиями общественности. Популярность принципа Талиона в последнее время известна, и поэтому есть что сказать.

С главной мыслью текста, в принципе, согласен: война несегодня должна превращаться в производство эффектных кадров для собственной аудитории. Ракетный удар — это политико-военное действие с последствиями. У него есть цель и цена: военная, дипломатическая, репутационная, правовая, экономическая и эскалационная. Если удар не даёт конкретного военного результата, но даёт противнику сильный мобилизационный образ, он может быть не демонстрацией силы, а подарком чужой пропаганде.

Трудно спорить и с тем, что удар по военной цели и удар «ради картинки» - необязательно одно и то же. А массовые разрушения, особенно если они выглядят как удары устрашения, почти всегда работают не только на внутреннюю аудиторию бьющего, но и на внешнюю аудиторию противника. Например, упрощают задачу тем политикам в Европе и США, которые доказывают необходимость увеличивать военные расходы.

Хотя тут нельзя упрощать причинность и говорить, что европейская военная стратегия с 2024 года возникла именно из-за ударов зимы 2022–2023 годов. Официально (и, скорее всего, правда) ЕС связывает милитаризацию прежде всего с возвращением высокоинтенсивной войны в Европу после начала СВО в 2022 году. А уже затем идут удары по инфраструктуре, кризис боеприпасов, страх перед Россией, сомнения в США. Европа действительно резко нарастила оборонные расходы. Это не значит, что всё это вызвано конкретными ударами по украинским городам, но такие удары точно помогают политически продавать эту линию европейскому избирателю.

А вот прямое противопоставление «в руководстве понимают» и «военкоры хотят мультиков» - тут сложнее. В целом да, государственное руководство обычно осторожнее телеграм-радикалов, потому что несёт ответственность за последствия. Но это не значит, что система всегда действует рационально или что все ограничения соблюдаются по единому плану. Часто ограничения возникают не из мудрости, а из нехватки средств, опасения ответной эскалации, давления союзников, технических ограничений, неопределённости разведданных или бюрократической инерции. То самое «как бы чего не вышло», Салтыкова-Щедрина.

Проблема «ударов ради устрашения» не только в морали и даже не только в праве. Главная проблема в том, что они часто путают психологическое удовлетворение своей аудитории со стратегическим эффектом. Внутри страны кажется, что «наконец-то ответили». Снаружи это может выглядеть как доказательство необходимости дать Украине больше оружия, больше ПВО, больше дальнобойных средств и больше денег. В итоге удар, который должен был показать силу, и что-нибудь врагу действенно поломать – вместо этого может увеличить ресурсную базу противника.

Поэтому рациональная позиция должна звучать не как пацифизм, а как военная дисциплина: поражать надо то, что снижает способность противника воевать, а не то, что красиво горит. И уже потом, задача нашего информблока, при необходимости, объяснить значение. Поскольку это важно – уточню: не рассказать про 500 «советников НАТО» в секретном бункере, а объяснить. Есть же у нас нормальный информблок? Судя по идущим туда бюджетам, должен быть.

Война на истощение выигрывается не кадрами разрушений, а ухудшением логистики, управления, производства, связи, снабжения, ремонта и восполнения потерь противника. Всё остальное – это уже вопрос правильной интерпретации.

Граждане и бизнес бросились в банки за наличкой

Продолжаем уже, к сожалению, ставший традиционным цикл интересных экономических новостей.

Банки столкнулись с нехваткой свободных денег из-за возросшего спроса на кэш: дефицит ликвидности уже достиг 1,9–2 трлн рублей, сообщают «Известия». С начала года объем наличных в обращении подскочил на 1,7 трлн, что в 2,3 раза превышает рост за весь 2025-й. Эксперты связывают это с перебоями в работе интернета, ужесточением контроля за переводами, снижением ставок по депозитам и налоговыми изменениями, которые сделали наличные расчеты более привлекательными для бизнеса. 

Если одной фразой – идет откат последних 10 лет достижений в повышении прозрачности денежных потоков, достигнутых благодаря обеспечению удобства этих процессов.

Когда наличные в обращении с начала года прибавляют 1,7 трлн рублей, а структурный дефицит ликвидности уходит к 2 трлн, это означает, что банковская система теряет часть дешёвого пассива. Деньги физически не исчезают из экономики, но они перестают работать как банковская ресурсная база.

Экономически здесь важен не только сам кэш, а причины ухода в кэш. В статье названы перебои мобильного интернета, ужесточение контроля переводов, снижение ставок по депозитам, налоговые изменения и скидки за наличную оплату. Если всё это сложить, получается более широкий процесс: население и малый бизнес начинают страховаться от цифровой уязвимости, регуляторного контроля и издержек безналичного оборота. Это частичный откат от цифровизации платежей, которая последние годы была одним из главных преимуществ российской финансовой системы.

Фискально это тоже неприятно. Чем больше расчётов уходит в наличные, тем хуже видимость оборота для налоговой системы. Для малого бизнеса наличные становятся способом снижать издержки на эквайринг, обходить часть контроля, гибче работать с ценой и налоговой базой. Для государства это означает рост транзакционной тени именно в тот момент, когда бюджету нужны устойчивые доходы. То есть государство одной рукой ужесточает контроль, а другой — само провоцирует часть оборота уходить в менее прозрачную форму. Всё как всегда, одним словом.

Для банковского сектора это не системный кризис, но это перераспределение нагрузки. Крупные банки переживут такую ситуацию спокойно: у них доступ к ЦБ, господдержка и устойчивые клиентские базы. Средним и малым банкам сложнее: им придётся платить за пассивы больше, осторожнее выдавать кредиты и сильнее зависеть от межбанковского рынка или операций ЦБ. В результате финансовая система станет ещё более концентрированной вокруг крупных игроков. Карл Маркс, Адам Смит – всё понятно. Богатые богатеют, бедные – соответственно.

Политически это еще и сигнал недоверия к власти. Точнее, к нормальной работе инфраструктуры. Люди держат наличные не только потому, что хотят доходности, а потому что боятся внезапного отказа связи, блокировок, ограничений переводов, проблем с картами, контроля операций. Это уже экономика повышенной неопределённости. В нормальной ситуации кэш — удобный резерв. В тревожной ситуации кэш становится частной системой автономности.

Если перебои связи, регуляторное давление и недоверие к цифровым платежам сохранятся, экономика начнёт жить в двух денежных режимах одновременно. Официальный крупный сектор — через банки, кредиты, цифровые платежи и контроль. Малый бизнес и население — всё чаще через кэш.