«Среди ларьков и азиатов»

Бреду через хрустальный век к ларькам и азиатам.
Отели тянутся наверх под афродизиаком.
Я бы не брал примера с них, и так берёт досада,
что не берёт давно трубу знакомый инкассатор:

он ходит в клетке поперек, ест по диагонали,
его гнусавый тон слова сильней перевирает,
чем в неухоженных дворах посаженный динамик
в те времена, когда все девочки тебя динамят,

пока идут на дискотеку с кем-нибудь постарше,
каким-то чудом отпросившись у своей мамаши —
я не хотел бы им грубить, но точная цитата
всплывает в памяти буйком, как будто кем-то снята

на допотопный Поларойд, где сбоку выезжает кадр,
что кличет водку дорогой, если внутри дозатор,
и на дорогу не смотря, сигналит каблукам,
бьющим прерывистый мотив, жующим баблгам.

Я попрощаюсь с ним в такси, ныряя в блаблакар —
молод и свеж, ещё летаю вечно в облаках,
хотя ни разу не бывал внутри аэропорта,
у настоящего руля — ни первым, ни вторым пилотом.

Чутка попозже догадался: дело не в рулях,
а в том, что не доразобрался в выданных ролях,
пока учился имитировать мужской акцент,
да слабовыученный текст цитировать наспех,

стоя на ветхой табуретке в сыпящемся сне,
язык от страха прижимая намертво к десне:
он, онемелый, будто снег впервые всё замёл,
а ты в нём — густо покрасневший скованный осёл,

со страху спутавший все строчки
в глубине листочка, взглянул —
внутри нелепые рисунки,
закорючки,
точки…

…нас будит дребезжанье счётов,
текст по-прежнему нечёток.
Помню, сидело всё в печёнках,
а теперь — уже ничё так.

Нужно лишь капельку воды,
да чуточку зарядки —
и я ловлю глотки
среди ларьков
и азиатов.

«Жёваная резина»

Просыпался наутро семенами,
а на полях — круги в моём кармане.
Как ни крути — всегда к чему-то манит,
пока живу, точнее — выживаю
из головы учителя с ребёнком —
они правы в своём, но ненадолго
хочу побыть с собою, тет-а-тет,
смешать все краски, плюнуть в трафарет.

Хочу чужие числа и родные буквы
чтобы зависли так, как нужно. Что за мука
перебирать вечно их в голове,
перевирать их ночью на бумаге,
чтоб получилось подлиннее реноме,
когда случится подлинная магия?

Попробуй палочкой едва взмахнуть,
и… тут же повторятся строки.
Вся графоманская, постылейшая муть,
вся твоя писанина. И тревога
войдет в проём двери в дезабилье,
прошепчет полутомно, что вернулась,
рукой пошарит у тебя в белье
и сдавит горло позабытый ужас,
боязнь остаться навсегда немым
и ежедневно наблюдать нас в зеркале —
страшась, но не любуясь,
подкоркой сознавая, что не мы,
держа равнение на мир, даже целуясь,
отныне обращаясь к образам на вы.

Идеи не новы. Пусть рифмы повторятся
и будут на глагол — чтоб сделать,
не бояться,
закинуть пачку строк обрезком в телеграм,
больше их весом не тянуть ушной карман.

В отточенной программе дальше сёрфинг,
по интернет-волнам, как и всегда,
плывут жареные новости
(на запах как сюрстрёминг),
да сплетни грязные из уголков кают.
Включая порно, даю выдохнуть глазам
от заголовков крупным кеглем, мерзких твитов:
те бродят битый час по взрослой улице Сезам,
но не находят на ней расчудесных новых видов.

Плетусь на улицу, несвежим, непобритым:
Кипр горяч. Как Лондон? Кэпитал! Грейт Бритайн!
Асфальт протяжно стонет под ногой —
упарился, без тóлку, что нагой.
Над ним всегда ни тучи, ни тенька,
советую ему быстрее утекать —
вглубь подворотни или в новый поворот,
где так же парится полупустой аэропорт,
там взять себе билетик без возврата,
свалив с шестидесятой автострады,
взять тачку и заправить полный бак.

Я всё сказал — пусть валит с этим в банк.

«Стрекозы»

Год проваландался ничком:
в трубу дудел и лаял,
да собирал стрекоз сачком —
вдвоём перебирали,
когда опять скитались
по коллекциям витрин —
искали щебет крыльев
и щекотку изнутри,
но взяли на двоих щепотку
на длиннющий трип,

где сколько лампочек не три —
в них мало старых эврик,
даже знакомый дряхлый джин
стал дохуя манерным:
по-пионерски он клянётся,
что конец желаний
ему не подчиняется,
мол, чудеса в стараньи,

да только кто ж ему поверит,
вертухаю с бородой?
Мы с ним так редко соглашаемся,
как старый с молодой,
чей спор на вкус —
фреш сельдерея с маракуйей,
который размешали тухлой рыбой,
либо вялым хуем:
пей наудачу, дегустатор,
здесь тебя не подстрахуют.

Сначала думал, что дарил,
затем — чего лишал,
потом хромал в разных ботинках,
прямо Пьер Ришар!
Был реставратором высоток,
кутающихся в шаль
сугробов, кучеряво жил,
но разъедала ржа.

Кончай трепаться о высоком,
если дуешь шмаль.
Пусть дева с пригоршнями сока
пляшет на ножах,
хищным русалочьим манером
подзывая — глянь,
как превращается минерва
в глянцевую дрянь,

как её перья искорёжат
скрюченные когти,
пока вы лёжа
на одном и том же
ложе пьёте
своё червивое вино,
заливисто смеясь,
пока испариной по спинам
проступает вязь

забытых словосочетаний,
грязных лигатур
струпьём налипших на гортани
в твоём вязком рту.
Время замедлится,
будто бежит расплёсканная ртуть
и всё, что нам останется
после побега —
ещё раз вдохнуть

в себя попытки в свою жизнь,
стать стреляной береттой.
Забросив к чёрту это,
ты опять берёшь билеты
то в лотерейной кассе,
то в ночной аэропорт
к чьим-то кисельным берегам,
да на ближайший борт,

но что-то колет бок,
как будто в лёгких сныкал шило:
среди пустых реторт
даже алхимикам паршиво
находиться. Пора ломать стекло,
и спешно допивать всё то,
что струйкою стекло,

а после подтвердить броню на рейс
на неизвестном сайте,
потом в такси уютно греться,
двигаясь по карте
к одной из сотен точек А,
навстречу новым партиям.

Мир пахнет как большой амбар,
роза — пока что розой.
Ты говоришь — мы встретимся.
Я не люблю угрозы,
читать газеты натощак,
давить прыщи на лбу,
на звёзды волком выть,
дудеть в подзорную трубу.

«Следы»

На душе почемуторно, нож воскресенья
кромсает мозги, в них ни капли веселья:
сую пальцы в ножницы, режу свой кед,
чтобы в твёрдом песке растерялся мой след.

Я поставил его на невроз культуриста,
держа сердце своё, как купюру туристы
с обмылками пива на гадких усах —
позже спрячу за влажной подкладкой в трусах.

Тереблю его в пальцах, распнул бы на пяльце,
только шить не люблю — мне бы крыть, да вязаться,
но не с кем связаться. Я еле бреду
по летнему пляжу, по хрупкому льду.

Вижу — валится солнце в краю недалеком,
его сон на беду наступил ненароком,
а я не заметил, казалось — не в счёт,
теперь сталось греться нам как-то ещё.

Смотрю бары в трубу, нервно гривой треплю.
День-шибари, но раз подвизался — терплю
проводов натяжение, узел дорог,
предначертанный ведьмой на карте таро.

Та сидит, обернувшись корой, как тесьмой,
но я знаю, что стешется с каждого слой,
жизнь за шторками век не уместится в бонг,
берег ребусом вторит — я вижу шезлонг.

А на нём — детвора догрызает початки,
ветер, балуясь, в круг им кидает перчатку,
незаметно стянув с прикорнувшей руки —
соревнуемся, мелкие, вперегонки?

Мелюзга, соглашаясь, бежит к побережью,
в перепачканных шортах, толкаясь небрежно,
побросав кукурузу в момент кто куда,
пряча рваный мой след в своих детских следах.

«Автопилот»

На крыше в щёки набираю тучи,
нанизывая дни на всякий случай,
если полёт по плану не пойдёт —
то вмиг изобрету автопилот.

Мне для него достаточно надраться
и, досчитав до ста, сорвать оваций
в охапку, чтобы в мусорку потом
их выкинуть и позабыть о том,

что соль не в них, не в кукольных пакетах —
она в царапинах разбухшего паркета
скрывается от глаз, рецидивистка,
чтобы сцедиться в ссадины лингвисту

и приготовить к погребальному столу,
собрав в себе стенание ста лун,
жар сотни солнц, даль миллиона звёзд,
чтоб аппетитней корчился от слёз,

поджаривал себя порасторопней,
крутясь меж двух огней. И полужопий,
куда самостоятельно забрался,
когда от возлияний за́плыл брассом

и чуть не потонул в солёном море,
искав пельмени в суповом наборе,
примерив кучу масок с батискафом,
на дно поглубже опускаясь с кайфом,

который не даёт картинки чёткой —
та бьётся, вечно крутится, как чётки
в руках у беспокойного таксиста,
покуда ночь дворами голосиста

и арками опасна. Жаль, рассвет
сюда с дождями проливает свет
и обнажает, увеличивая лупой,
хрущёвок брекеты, обтёсанные зубы.

Касаюсь их носком, слегка шатая —
их кариес смешит, а не пугает.
И я смеюсь, прикрывши рот на случай,
чтобы не утянуло шальной тучей.

«Кончилась малина»

Достала клюква, рано кончилась малина.
Мои часы застыли в банке с формалином,
давно устав считать моим любое время,
впав в ступор из-за постоянной перемены

слагаемых креслами, картин в иллюминаторе.
Мы подводили их однажды, только надо ли?
Потом впотьмах с ними возиться впопыхах,
чтоб перед кем-то напоказ таскать их на руках.

Пусть остановятся на верхнем этаже,
их ключ запустит с полуоборота,
заселят в номер развесёлые пажи
и дух захватит прикроватная гаррота,

когда с неё заметишь маленький прицел,
скукожившийся снизу перекрёсток,
в котором невозможно видеть цель,
как кровного отца увидеть в крёстном:

сколько не пялься — контуры плывут,
поди татуировщик напортачил
и вместо фразы «мрамор, мон амур»
набил на ногу профиль красной тачки.

Красивый номер! Словно первосортный банк
отгрохал боссу офис между люксов.
Закатный город тлеет, как табак,
а в горле кисло, будто цедишь уксус,

закусывая желтеньким драже,
дробя зубами горстку витаминок,
шатаясь по отелю в неглиже,
как буйная, небритая горилла

в поисках сладкого. Пытаясь разгромить
весь номер. Ну, быть может, половину:
разбить часы, уставшие неправильно ходить,
вывернуть на пол низкорослый холодильник,

сломать свой чемодан перед отлётом,
не выставив на пять утра будильник,
доверившись опять автопилоту…
Клюква достала. Как же хочется малины.

«Лист в бассейне»

Листом в бассейне распластался на полу,
пялился в глаз зажмурившейся люстры
в темноте, потом размяк котлетой на пару
на пару с неродившимся искусством.

Не то не выносил, не то не доносил…
Не то, не то, не то и так по кругу
плелись часы, как заплутавшее такси
в поисках нагулявшейся подруги.

Всё это вылилось в оставшийся стакан:
на вкус — негрони, нервами — на грани
меж ящиком Пандоры на сносях
и в юности потерянным Граалем

я балансировал делением весов,
впечатывая в память чьи-то лица.
В ногах нет правды, в голове — нет снов.
Держу себя в руках, чтоб заземлиться,

как школьником измятые листы,
пока зубрил их в общежитии рассеянно,
и отпускаю, чтобы навсегда застыть
листом на глади неумытого бассейна.

«Фон»

Наушники фонят и фон рябит,
как будто на нём кто-то был убит.
Тёмные капли добивают вязкий бит,
сливаясь с эхом в безобразный монолит.

Горькая участь выпадает сладким целям,
но чаще тем, кто рьяно в них нацелен.
Легко запутаться с прищуренным зрачком
среди сидельцев, долго едущих молчком
с обильно подтекающим бачком.

Не телепай замызганный билет —
здешних кондукторов они изрядно бесят,
как аргентинцев растворимый кофе от Пеле.
Под покрывалом кресел выцветает плесень.

В наушниках играет Скриптонит,
и я, вполоборота и поджарый,
подтянутый, почти что царь Давид,
сверлю глазами всполохи пожара,

ловлю искру в дрожащую ладонь,
фиксирую и подношу к воронке,
вдыхая нефильтрованный огонь
и наблюдая тление по кровке.

Наушники хрипят, и голос в них
взвивается всё выше от гитары:
в одной руке излишки волосни,
вторая держит горлышко удавом —

пусти его, пускай себе струит
в углу остаток вечера лениво,
пока меня безжалостно троит,
внутри ушей чирикая огнивом.

Сниму наушники и выброшу на стол,
как кубики в коробочку Джуманджи.
Мы пара карт, лежащие пластом,
пока у шулера в руках трясётся банджо —

прощанье славянина и страны
повеселит ментов и не растрогает усатого шерифа.
Лишь ногти цепко держатся за лезвие струны,
как я пятнадцать лет назад за эти рифмы.

«Культ приличности»

Артист, тебе пора порисовать.
К обеду набросать ещё творение
и неуместным хуем не совать
в любое длинное стихотворение —

оно от этого не залетит, не зародит
культ неприличности и снова
ты будешь жить надеждами в кредит
в коммуне своих мыслей невесёлых.

Поработоспособнее бы стать,
подняться на полчасика пораньше,
а после – разгореться и понять,
где искре интересней станет дальше.

Я бы осилил лютый оверпрайс
за этот компас в моём эппл вотче –
я б сразу прицепил его к хуям
наручниками, замотал бы скотчем

и скотчем же отметил, отмотал
всю ленту диафильма, до отреза.
Да только фарш не крутится назад —
он киснет по две стороны диеза.

Я вензелем корявым вывожу
расписки в замусоленной тетрадке.
Занятно, отчего не вывожу
переорганизованных порядков?

Камешек останется в груди,
как напоминанье о породе;
почве, что и примет и родит
сотни тел, десятки новых родин.

Загребу сыпучий чернозём,
раскрошу на сгобленной ладони —
не хочу я помнить обо всём,
что в грязи нашёл и как потом я

хлипкий телом, хлюпкий в темноте
одержим был родинкой под юбкой,
будто сконцентрировалась в ней
родина, как в песенной голубке.

Критик, утопивший палача
в выпивке, окуклится в ботинке
на босу ногу, примется ворчать
с похмелья, по особому противно.

Деваться некуда, проваливаюсь вновь
в объятия рабочего болида.
Жжёт руки. Не хватает чашки кофе:
поставлена на место и забыта.

Курсирую по комнатам неспешно:
фильтрую воду, вспоминаю чью-то мать,
жму плечи, мыслями передвигаю пешки.
Даже не знаю, как правдивей описать —

я в черепе натягиваю нервы,
как только камнем плюхаюсь в кровать:
Денис, ты старишь тело, тратишь время.
Тебе давно пора порисовать.

Очнись, ты — травишь тело, грабишь время.
Тебе давно пора бы спрогрессировать,
всю жизнь ты портил тело, пропил время,
сегодня — лучшая пора порисковать.

«Мелочь»

Мелочь. Наверное — отдам её кассиру.
Куплю воды, пойду на дикий пляж.
Мне посчастливилось стать для неё красивым
и я наждачкой вытер фюзеляж.

Под нож пошли зарубки, звёзды гасли,
ссыпались краской к пропесоченным кистям,
когда те, хрупкие, с русалочьей опаской,
брели по набережной, будто по гвоздям.

Я газанул вслед за сиреной по привычке,
как за гремучей тачкой неуёмный пёс.
Эту привычку ленно я в кавычки
вбиваю четырьмя подобиями слёз.

Возьму бутылку лиха, отхлебну по полной,
заброшу кролика из головы в терновый куст.
Память — как лошадь, не прикрытая попоной:
нет-нет, да и слетится на кутёж чесотный гнус.

Смешаю лёд с дешёвым алкоголем,
плесну блези́ра ради вишни сок.
Прополоскаю этим горло, как люголем
и выплюну в остынувший песок.

Сорвал джекпот, стал для неё красивым,
причастным поневоле — бон вояж.
Осталась мелочь — я верну её кассиру,
возьму воды и выдвинусь на пляж.

«Третье письмо»

Добрых сумерек, мам.

Не писал тыщу дней:
ключ искал, где светлей,
а не где потерял.
Всё цеплялся к мотне,
как трухлявый репей.

Быстрых судорог львам
на изломе цепей –
пусть летят себе вдаль
под минорный напев:
проводя их глазами,
подводишь черту,
с холодком узнавая
родную черту,
и родного черта,
да родимых чертей,
по горящим котлам
свою прячущих тень.

Змейкой жмётся спираль,
горло стало спирать:
рано встал куском сна
свой рассвет заедать:
проплетётся над полем
невзрачный объект –
мне опять беспокойно,
что поводов нет.

Прячу крик в рукаве,
сплюнув кашель в кулак –
взглядом ввысь на балконе
смотрюсь в двойника.
Трачу весь гандикап
на отрост тростника,
часто чую в сердцах
мяготь известняка.

Сеть всё так же в обрывках,
динамик – фонит, но
пульсируют жилки,
да бьётся гранит.

Это главное, мама – 
отчётливо знать,
что нам есть зачем спать,
и нам есть за кем встать
перед фактом, что вспять
не вернуться волне,
что никак не
ворваться
обратно
извне.

Но пускай не страшит
гегемония тли,
раз нетронутым мир
остаётся внутри:
принимай это место
вокзалом, не ссылкой.

Буквы так тяжелы –
отправляю посылкой.

За стеною сопит
хаотичный подельник.
Я пишу стихом редко –
так легче по делу:
люблю и целую,
скучаю по деду.
Горю, не сгорая.

Однажды
приеду.

тут непонятно, показываю или говорю

Мир — хаос, mon amour.

По памяти, без брода
ныряем вглубь себя
со склонов
Мандельброта.
Ссылаемся, скитаемся,
знать – такова порода.
Знать скалится,
сон ссыпется к утру.

Довытряхнем кисет,
крутясь на одеяле:
сотри его скорей,
он не материален.
С утра пыль вымою,
мозг твоим именем
довысуха протру.

Мы выменяли стиль
у фриков во фрактале
и рядимся в него,
как в кители,
в кафтаны:
всё давимся
невидимым
куском.

Всё так же от винта
каждый виток за кругом
на лестнице виляем
где-то у кали-юги.
Сперва чутка попятимся,
затем посеменим
гуськом.

Порвался горизонт,
теперь уж не заклеить:
у зайцев лапок нет,
поскашивали клевер,

но не стоим столбом —
секунду каменеем:
сперва осознаём,
как иллюзорно время,
потом
кидаемся
зазубренным копьём

в неокрылённый мир,
сгущённое пространство
и бьёмся, бьёмся с ним
за волю и за царство
над буйной головой
и вечной мотивацией
с любовью
ежедневно восстаём.

Мир — хаос, mon amour
и мы с тобою в ритме
пульсируем пространства,
как строчки на пюпитрах.

Как невозможный цвет
на сломанной палитре
наутро проступаем наяву.

«Птица»

Небо коптится,
круг солнца коптит.
Высокая птица
низко летит.

«Будет ли дождь, дорогая,
ждать ли кем-то сколоченных бед?» —
той птице, вздыхая,
шепчу я нарочно вослед.

Ах, станет ли град, дорогая,
не накликать бы бешеных бурь...
В городок не ворваться с утра,
отчего не смешит каламбур?

От людей не упрятать к полудню
чертям неприглядную тень:
на беду свою слишком прилюдно
черкают маршрут по воде

языческой палкой,
раздвоенной в луже,
ладонями влажными от
пота, что чувствует глубже
других перед вечером Искариот.

Начирикай задорный мотив,
преднакаркай заказанный путь,
одинокая птица над морем,
как нам посильней отдохнуть

перед тем,
как утихнем с тобой
на окисленном склоне горы?
С неё скатимся голыми,
рьяно запляшем со стадом,
как те дикари,

что проводят всю жизнь у огня
и зовут её песнь у костра.

Прилетай ко мне,
синяя птица –
затянемся ею,
как встарь.