это вкратце о том, как дела, но скоро начну писать уже нормальные тексты, осознаю только это всё

Вечером трудного дня сижу на кухне в месте, которое сейчас называю домом, и слушаю послевкусие полуторачасового разговора с подругой. Такого, когда успеваешь все, от обсуждения цвета волос и веселеньких перверсий на пьюре до рассказа о глубоком, сопровождающем тебя с детства ужасе, от которого хотелось прятаться то в наркотиках, то в духовности, то в отношениях. Потрясающе, что несмотря на годы и расстояния, мы все еще можем интересоваться друг другом и задавать такие сложные, красивые, неудобные вопросы, цель которых встретиться по-настоящему.
Важный был разговор, и важная неделя, впервые за два года проведенная в одиночестве. Впервые за два года присвоить себе пространство. Впервые за два года в выходной день сесть и послушать наконец, что из музыки навыходило нового и моего. Я много лет подряд так проводила свои дни в одиночестве, за столом, прослушивая всякие релизы, разбирая фотографии или сканируя пленки, создавая тексты, подпевая, танцуя и тестируя то, что приходит извне, на соответствие тому, что у меня внутри. Это мое время в моем пространстве, и вот наконец впервые после переезда я вернула себе эту ценность. Очень хорошо.

С удивлением обнаружила, что в одиночестве пытаюсь думать о себе в каких-то устаревших категориях, помещаю себя в какие-то драматические фантазии, и получается какая-то нелепая херня. Это забавно. Когда я успела перестать ассоциировать себя с тонкой и метущейся душой, очевидно я этого даже не заметила. Но и никаких новых категорий и ассоциаций я пока для себя не придумала, так что получается живу необремененной. Необремененной занимаюсь своими делами и не имею никакого представления о том, что будет дальше. Чувствую себя естественнее, чем когда-либо, хотя иногда еще нахожу в себе какое-то социальное напряжение. И к ужасу со временем адаптируешься, и драматизацию обучаешься притормаживать, и о собственную чувствительность перестаешь спотыкаться. Конечно, обязательно будет больно и горько, и вина будет, и покинутость, и все клятвы обязательно будут забыты, но не сегодня.

Дорогой дневник, сегодня в моем скромном эмигрантском мире произошло два масштабных события.
Первое — водитель маршрутки узнал меня и подождал, пока я перейду через дорогу, выброшу мусор, вернусь обратно и зайду в его транспортное средство. Все это время я посматривала на него с подозрительным лицом и, думаю, производила впечатление человека недружелюбного, что впрочем для местных нравов более, чем норма, в некоторых кафе обслуживание тут надо ещё заслужить. Тем не менее это произошло, и это событие, помимо прочего, открыло для меня портал в неизведанный мир постоянных жителей курортного района. Настоящая тайная доктрина, сговор по безошибочному различению безликого туриста и человека, которого можно воспринимать всерьез. Кажется, ничего значительного не произошло, но из первой категории я перешла во вторую. Всего-то за полтора года.

Вторым событием стало то, что я предложила помощь плачущей женщине на улице. С момента переезда из России я этого вообще не делала. Несмотря на то, что я много лет работаю в помогающей профессии, предлагать помощь людям на улице мне нелегко, это никогда не было легко, но в последние годы в России я уже была способна вызвать скорую алкашу в метро, который разбил голову на лестнице. Если в мире есть люди, которые легко подхватывают на руки упавшего человека и не могут спокойно смотреть на страдания прохожего, я точно могу сказать, что я не из их числа. Все эти вещи у меня не рождаются внутри непроизвольно, я всегда ощущаю, что за этим стоит выбор и некоторое усилие. И вот впервые за полтора года мне удалось его совершить.
В таких незначительных вещах можно наблюдать за тем, как происходит адаптация, и сколько для внутренних маневров на самом деле требуется времени. А почему я всегда ожидаю от себя первой космической скорости, вопрос до сих пор открытый.

Дружба в эмиграции немного отличается от дружеских отношений в стране исхода. "Контекстные друзья", то есть приятели по интересам и общим делам - книжный клуб, школьные мамы, группа любителей театра или хайкинга, мамы или папы нашей деревни, приобретают практически такую же значимость, как и глубокие дружеские связи. Кстати, современные исследования показывают, что и те, и другие социальные связи хорошо влияют на наше чувство благополучия. В выходные была у друзей, обсуждали, что происходит при переезде в другой район. А происходит как раз потеря "контекстных друзей", становится одиноко, хотя глубокие качественные дружеские отношения сохраняются. Мораль такая: важно дружеско-приятельское разнообразие, мы лучше себя чувствуем, когда есть и близкое, и среднее, и далекое общение.

Какая-то сука грусть, муки и томление. Отчетливо переживаю расставание без конкретного обозначения. В университете заканчивается учебный год, и впервые за семь лет работы там я иду в принудительный летний отпуск. Я сначала разозлилась очень сильно, что буду меньше работать, а потом приняла и даже порадовалась, но вот теперь взгрустнулось. Хотя удивительным стоит считать, пожалуй, то, что я все еще там работаю, ибо единственное объяснение, почему это до сих пор все не закончилось, это какая-то колоссальная внутренняя сила моего руководителя и то, что в России строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения.
Работа в университете задает такой ритм жизни, что к лету всегда подходишь с желанием подвести какие-то итоги, и это, честно говоря, поприятнее подведения итогов в кромешной темноте зимы, но летом я думаю об итогах профессиональных. Хотя сейчас почему-то и о личных тоже, все смешалось. Вместе с обдумыванием принудительного отпуска и страхами не вывезти, не прокормить себя в эмиграции и вот это все, решила заодно подумать о частной практике, о кейсах завершенных и прерванных. И от этого вообще становится так тошно, что хочется завыть. Это не про успешный успех и деньги, это про то, что я не могу помочь каждому, кто ко мне обращается. Бывают случаи, когда мне как бы и не хочется, но это крайне редко, а так я почти всегда нахожу в себе сострадание к человеку, который пришел, и готовность быть с ним в контакте. Тем не менее, случаи, когда клиенты выпадали бы из терапии со мной, есть, и это неизбежно, но я почти всегда переживаю это как личную драму. Когда это вылитый на тебя ушат помоев после единичной сессии, это чаще всего предсказуемо и переживается легче, чем когда это молчаливое исчезновение или короткое сообщение о завершении спустя несколько сессий. Иногда я проясняю, что случилось, а иногда нет, в зависимости от того, как я воспринимаю в этих конкретных отношениях тему спасательства и преследования. В любом случае я это вижу как разрыв связи, и его невозможно не заметить. Так или иначе, терапевт в своей практике и при ее завершении обратной связи получает мало. В некотором роде это моя работа – пережить, переварить, выдержать такой разрыв и в том числе без объяснения причин. Я вроде как это умею, но, по правде говоря, это больно. В терапевтическом опыте еще важно быть открытым к тому, что человек эту связь снова запросит.

Но я оставляю дверь открытой и в личном опыте. У меня почти нет людей в черном списке, буквально пара совсем уж ебнутых старых знакомых и спамеры. Никаких тебе блокировок бывших мужчин или друзей, с которыми поссорились 15 лет назад. Вот эта нить контакта, которую я всегда берегу, теперь я не понимаю, а надо ли так щепетильно и нежно к ней относиться. Конечно, внутри себя я по-прежнему отвечаю, что да. Но это сука так все грустно, словами не описать. И главное я же знаю про себя, что со стороны не выгляжу человеком нуждающимся, я всю юность разгребала претензии от близких о том, что не пишу, не звоню и вообще уделяю недостаточно внимания. В личных отношениях с людьми у меня, откровенно говоря, не всегда есть силы задавать все неудобные и важные вопросы, приводящие нас к сближению, но я в то же время знаю наверняка, что и мне их почти никто не задаст.
Не знаю, какое конкретно расставание я сейчас переживаю, пускай будут сразу одновременно все, включая расставание с иллюзией отношений, которых мне так не хватает. Пока писала этот текст, в чате супервизионной группы о психологии эмиграции Юля Овчинникова сообщила, что тема нашей завершающей встречи «Одиночество в эмиграции», кейсы представлять не будем, в этот раз только шеринг. Занятная синхрония. Ну, шеринг так шеринг.

Вернулись из двухнедельного автомобильного турне по Балканам. Чувства смешанные. Как-то незаметно за полтора года жизни в эмиграции на курорте слово «отпуск» потеряло какое-либо осязаемое значение. За последние годы традиционных отпуска у нас было два, в январе-начале февраля 2022, а потом в сентябре 2022, то есть один раз мы вернулись к началу войны, а потом сразу к мобилизации, ну а что было дальше вы и так все знаете. Раньше с отпуском все было предельно понятно: утомился делать городские социальные дела — едешь социопатить к морю, не читаешь там все эти чаты, новости, живешь, так сказать, в моменте и в потоке. Но нетуристическая жизнь в Черногории напоминает затянувшийся рейв в лесу, все в том же и все с теми же. Лет в 20 о таком можно было только мечтать, но ощущается так, как будто толком не отдыхаешь и не работаешь (даже когда очень много работаешь).
Я выхожу на балкон посмотреть на море и жду осени, когда заштормит наконец, когда польется этот дождь нескончаемый, проводящий хоть какую-то осязаемую границу между временем для жизни и временем для работы. Здесь все смешивается! Становясь постоянным жителем курортного района, к красоте начинаешь относиться буднично, и вот эта вся праздность, буйство цвета и света входят в диссонанс с внутренним состоянием, как будто бы, когда так светит солнце, сил обязательно должно быть больше, уставать должно быть не от чего, ну и далее по списку. Это какой-то тонкий слой в моих отношениях с местом, но да, если свести к главному, то как будто бы на курорте нет у тебя никакого морального права заебаться. Я думаю, в этом есть что-то общее с материнством, когда обнаруживаешь по отношению к ребенку всю полифонию чувств, но легитимно в этом месте только счастье и полнота жизни.

В общем вместо того, чтобы устроить себе санаторий, мы устроили себе марш бросок по городам и селам, и теперь по разным комнатам откисаем: я с вирусом, требующим закапываний примерно во все отверстия моей головы, а Шко с мигренью и моей надеждой на то, что я его не заразила, но кажется всё-таки заразила. Короткий вывод как обычно в том, что хорошо бы свои представления о себе хотя бы иногда соотносить с реальностью, в противном случае начинаешь принимать странные решения и вообще вести себя неадекватно. С другой стороны, прекрасно могу понять себя: ну очень хотелось в город, очень хотелось чего-то другого и самоутверждаться хотелось тоже, потому что моя жизнь здесь не то, чтоб мне это сильно позволяет. Конечно было приятно фантазировать про себя, что я щас как буду стрит фотографом, щас как поем во всех модных местах, щас как составлю самый лучший маршрут вообще везде. Но вышло как вышло, с плюс сорок, с косяками, не по плану, без прекрасных стрит фотографий, ресторанов и самоутверждения. Мы потратили кучу денег, я заболела и поняла, что хочу домой. Грустно, но очень доходчиво, и в самой своей глубине о том, что нужно менять образ жизни, находить и подвергать критике в себе эти дурацкие убеждения про курорт, про себя, про солнечные дни как панацею от всего на свете. И главное, что в этом заключена большая о себе забота – не фантазировать о том, какой ты самый-самый на свете молодец. Врач в Сараево, отуская меня из своего кабинета с обширным рецептом на антибиотики (на Балканах даже если вы будете умирать, антибиотик без рецепта от врача вам никто не продаст), дает задорное напутствие по-английски, мол, не позволяй этим мелочам жизни испортить твой отпуск, я улыбаюсь, соглашаясь где-то внутри с тем, что с некоторыми мелочами типа фантазий о себе действительно можно было бы носиться и поменьше.