Несмотря на то, что я стараюсь относиться к эмоциональным состояниям как к дорожной карте, которую нужно уметь прочесть правильно, некоторые из состояний для меня превращаются в своеобразный кинк. В эти два года я много тосковала о том, что испытать чистую беззаботность, скорее всего, мне уже никогда не удастся, и это понятно, дело не только в войне и эмиграции, дело в том, что взрослые люди не особенно-то беззаботны в принципе. Но для моего взрослого нашлось кое-то получше — это сложносочиненный комплекс ощущений, воспоминаний и чувств, который я испытываю в Черногории с завидной регулярностью. 
Наступила весна, и здешняя весна больше похожа на наше прохладное лето, со своими конечно нюансами, но ощущается, как что-то очень родное. То и дело я обнаруживаю себя в таком средоточии света, температур, запахов и телесных ощущений, что складывается впечатление, будто я прогуляла последние уроки в школе и собираюсь слоняться бесцельно по подворотням, размышляя о своих подростковых проблемах и совершая бесчисленное количество открытий о себе, о людях и о мире вообще. Или вот например, что сейчас 97 год, холодное облачное июльское утро, и мы с мамой и толпой ее студентов отправляемся с Курского вокзала на поезде в Крым, в Алушту, где уже завтра будет жарко, суетно, страшно, но все это время, все лето и вся жизнь безраздельно принадлежат мне. В воспоминания или ностальгию я не проваливаюсь, эти образные стоп-кадры скорее проходят сквозь меня, оставляя внутри прочную связь: и тогда, и сейчас — все это ты. И в себе я дома, и это очень тепло. Если бы у пост травматических флешбеков существовал психический антагонист, пожалуй, он звучал бы как-то вот так.

Я глубоко благодарна этому месту за то, что именно здесь у меня есть возможность и время вспомнить, что в главном я все та же задумчивая и наблюдательная девочка с плеером. В ноябре 22, пред отъездом, я много гуляла по району, на пруд на Панферова, в Воронцовский парк, по Гарибальди, потому что мне хотелось проститься с ощущением, как будто я знаю здесь каждый уголок с его тайниками, ведь в эмиграции, как мне казалось, этого ощущения я бы уже не могла испытать. А потом в мае 23 я нашла Черемушки в Мостаре, и это было откровение. (Никаких Черемушек в Мостаре конечно же нет, точно также, как нет в Будве ничего, что в буквальном смысле говорило бы о том, что я прогуливаю уроки в школе номер 1264 на Ленинском или еду по садовому на Курский вокзал)
На самом деле Балканы совершенно не похожи на Москву, кое-где в них звучат отголоски трудно распознаваемого и знакомого эха, когда не понимаешь, показалось или не показалось, но чаще всего показалось.
Я благодарна этому месту за то, что чувствую узнавание каждый раз, когда луч весеннего солнца падает на каменную стену старого дома, хотя я никогда прежде не жила на средиземноморье. Я благодарна этому месту за то, что могу посвятить этим наблюдениям столько времени, сколько нужно, потому что здесь я никому не нужна, потому что можно просто пожить, и это роскошь, которой я чувствую себя лишенной на родине. Можно забыть запереть входную дверь или закрыть машину, уйти в туалет, оставив свои вещи на стуле в кафе, можно одеться как угодно и не держать в руке зажигалку или связку ключей, когда идешь одна в темноте. Это большая роскошь. Большая роскошь не напрягаться при виде людей в форме и даже на пограничном контроле, учитывая то, что ты визаранщик без документов, и это всем очевидно. Большая роскошь с привкусом горечи: я знаю, что многим это переживание никогда не станет доступно, даже если они окажутся в самом безопасном на земле месте. И я благодарна, потому что со мной это все-таки случилось и случилось именно здесь. 
Многие говорят, что здесь дорого, что здесь деревня, здесь нехуй делать, здесь нет медицины, культуры, раздельного сбора мусора, клиентского сервиса, сообщества, возможности заработать, и отчасти это правда. Но почему-то именно здесь мне удалось найти, отряхнуть от пыли и испытать нечто большее. И если/когда мы уедем отсюда, мне совершенно точно будет, о чем тосковать.

Зигмунд Фрейд полагал, что человека делает счастливым способность любить и работать. Мне кажется, он тем самым завещал счастье всем психотерапевтам - мы ведь любим свою работу! С днем рождения отца психоанализа всех нас!

это вкратце о том, как дела, но скоро начну писать уже нормальные тексты, осознаю только это всё

Вечером трудного дня сижу на кухне в месте, которое сейчас называю домом, и слушаю послевкусие полуторачасового разговора с подругой. Такого, когда успеваешь все, от обсуждения цвета волос и веселеньких перверсий на пьюре до рассказа о глубоком, сопровождающем тебя с детства ужасе, от которого хотелось прятаться то в наркотиках, то в духовности, то в отношениях. Потрясающе, что несмотря на годы и расстояния, мы все еще можем интересоваться друг другом и задавать такие сложные, красивые, неудобные вопросы, цель которых встретиться по-настоящему.
Важный был разговор, и важная неделя, впервые за два года проведенная в одиночестве. Впервые за два года присвоить себе пространство. Впервые за два года в выходной день сесть и послушать наконец, что из музыки навыходило нового и моего. Я много лет подряд так проводила свои дни в одиночестве, за столом, прослушивая всякие релизы, разбирая фотографии или сканируя пленки, создавая тексты, подпевая, танцуя и тестируя то, что приходит извне, на соответствие тому, что у меня внутри. Это мое время в моем пространстве, и вот наконец впервые после переезда я вернула себе эту ценность. Очень хорошо.

С удивлением обнаружила, что в одиночестве пытаюсь думать о себе в каких-то устаревших категориях, помещаю себя в какие-то драматические фантазии, и получается какая-то нелепая херня. Это забавно. Когда я успела перестать ассоциировать себя с тонкой и метущейся душой, очевидно я этого даже не заметила. Но и никаких новых категорий и ассоциаций я пока для себя не придумала, так что получается живу необремененной. Необремененной занимаюсь своими делами и не имею никакого представления о том, что будет дальше. Чувствую себя естественнее, чем когда-либо, хотя иногда еще нахожу в себе какое-то социальное напряжение. И к ужасу со временем адаптируешься, и драматизацию обучаешься притормаживать, и о собственную чувствительность перестаешь спотыкаться. Конечно, обязательно будет больно и горько, и вина будет, и покинутость, и все клятвы обязательно будут забыты, но не сегодня.

Дорогой дневник, сегодня в моем скромном эмигрантском мире произошло два масштабных события.
Первое — водитель маршрутки узнал меня и подождал, пока я перейду через дорогу, выброшу мусор, вернусь обратно и зайду в его транспортное средство. Все это время я посматривала на него с подозрительным лицом и, думаю, производила впечатление человека недружелюбного, что впрочем для местных нравов более, чем норма, в некоторых кафе обслуживание тут надо ещё заслужить. Тем не менее это произошло, и это событие, помимо прочего, открыло для меня портал в неизведанный мир постоянных жителей курортного района. Настоящая тайная доктрина, сговор по безошибочному различению безликого туриста и человека, которого можно воспринимать всерьез. Кажется, ничего значительного не произошло, но из первой категории я перешла во вторую. Всего-то за полтора года.

Вторым событием стало то, что я предложила помощь плачущей женщине на улице. С момента переезда из России я этого вообще не делала. Несмотря на то, что я много лет работаю в помогающей профессии, предлагать помощь людям на улице мне нелегко, это никогда не было легко, но в последние годы в России я уже была способна вызвать скорую алкашу в метро, который разбил голову на лестнице. Если в мире есть люди, которые легко подхватывают на руки упавшего человека и не могут спокойно смотреть на страдания прохожего, я точно могу сказать, что я не из их числа. Все эти вещи у меня не рождаются внутри непроизвольно, я всегда ощущаю, что за этим стоит выбор и некоторое усилие. И вот впервые за полтора года мне удалось его совершить.
В таких незначительных вещах можно наблюдать за тем, как происходит адаптация, и сколько для внутренних маневров на самом деле требуется времени. А почему я всегда ожидаю от себя первой космической скорости, вопрос до сих пор открытый.

Дружба в эмиграции немного отличается от дружеских отношений в стране исхода. "Контекстные друзья", то есть приятели по интересам и общим делам - книжный клуб, школьные мамы, группа любителей театра или хайкинга, мамы или папы нашей деревни, приобретают практически такую же значимость, как и глубокие дружеские связи. Кстати, современные исследования показывают, что и те, и другие социальные связи хорошо влияют на наше чувство благополучия. В выходные была у друзей, обсуждали, что происходит при переезде в другой район. А происходит как раз потеря "контекстных друзей", становится одиноко, хотя глубокие качественные дружеские отношения сохраняются. Мораль такая: важно дружеско-приятельское разнообразие, мы лучше себя чувствуем, когда есть и близкое, и среднее, и далекое общение.

Какая-то сука грусть, муки и томление. Отчетливо переживаю расставание без конкретного обозначения. В университете заканчивается учебный год, и впервые за семь лет работы там я иду в принудительный летний отпуск. Я сначала разозлилась очень сильно, что буду меньше работать, а потом приняла и даже порадовалась, но вот теперь взгрустнулось. Хотя удивительным стоит считать, пожалуй, то, что я все еще там работаю, ибо единственное объяснение, почему это до сих пор все не закончилось, это какая-то колоссальная внутренняя сила моего руководителя и то, что в России строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения.
Работа в университете задает такой ритм жизни, что к лету всегда подходишь с желанием подвести какие-то итоги, и это, честно говоря, поприятнее подведения итогов в кромешной темноте зимы, но летом я думаю об итогах профессиональных. Хотя сейчас почему-то и о личных тоже, все смешалось. Вместе с обдумыванием принудительного отпуска и страхами не вывезти, не прокормить себя в эмиграции и вот это все, решила заодно подумать о частной практике, о кейсах завершенных и прерванных. И от этого вообще становится так тошно, что хочется завыть. Это не про успешный успех и деньги, это про то, что я не могу помочь каждому, кто ко мне обращается. Бывают случаи, когда мне как бы и не хочется, но это крайне редко, а так я почти всегда нахожу в себе сострадание к человеку, который пришел, и готовность быть с ним в контакте. Тем не менее, случаи, когда клиенты выпадали бы из терапии со мной, есть, и это неизбежно, но я почти всегда переживаю это как личную драму. Когда это вылитый на тебя ушат помоев после единичной сессии, это чаще всего предсказуемо и переживается легче, чем когда это молчаливое исчезновение или короткое сообщение о завершении спустя несколько сессий. Иногда я проясняю, что случилось, а иногда нет, в зависимости от того, как я воспринимаю в этих конкретных отношениях тему спасательства и преследования. В любом случае я это вижу как разрыв связи, и его невозможно не заметить. Так или иначе, терапевт в своей практике и при ее завершении обратной связи получает мало. В некотором роде это моя работа – пережить, переварить, выдержать такой разрыв и в том числе без объяснения причин. Я вроде как это умею, но, по правде говоря, это больно. В терапевтическом опыте еще важно быть открытым к тому, что человек эту связь снова запросит.

Но я оставляю дверь открытой и в личном опыте. У меня почти нет людей в черном списке, буквально пара совсем уж ебнутых старых знакомых и спамеры. Никаких тебе блокировок бывших мужчин или друзей, с которыми поссорились 15 лет назад. Вот эта нить контакта, которую я всегда берегу, теперь я не понимаю, а надо ли так щепетильно и нежно к ней относиться. Конечно, внутри себя я по-прежнему отвечаю, что да. Но это сука так все грустно, словами не описать. И главное я же знаю про себя, что со стороны не выгляжу человеком нуждающимся, я всю юность разгребала претензии от близких о том, что не пишу, не звоню и вообще уделяю недостаточно внимания. В личных отношениях с людьми у меня, откровенно говоря, не всегда есть силы задавать все неудобные и важные вопросы, приводящие нас к сближению, но я в то же время знаю наверняка, что и мне их почти никто не задаст.
Не знаю, какое конкретно расставание я сейчас переживаю, пускай будут сразу одновременно все, включая расставание с иллюзией отношений, которых мне так не хватает. Пока писала этот текст, в чате супервизионной группы о психологии эмиграции Юля Овчинникова сообщила, что тема нашей завершающей встречи «Одиночество в эмиграции», кейсы представлять не будем, в этот раз только шеринг. Занятная синхрония. Ну, шеринг так шеринг.