Путешествие домой нелегко. Особенно когда не очень понятно, где твой дом теперь, и есть ли он у тебя вообще. Россия — это боль, которая болит непрерывно, и на расстоянии боль эта притупляется, но вновь оказавшись внутри, увидев, как люди, которых ты любишь, живут с этим обыденным отчаянием, с этим привычным преодолением, болеть начинает так, что не находишь себе места.
Да, было бы вполне достаточно двух недель, чтобы заново адаптироваться, примерить это привычное отчаяние и жить сквозь него, и даже жить неплохо, потому что нормализовать можно вообще все, что угодно, и фашизм, и каннибализм. Не стоит забывать о высокой адаптивности нашей психики, обвинять в этом тоже никого не стоит, потому что ваша психика сработает точно также: вы нормализуете что угодно, чтобы продолжить жизнь и притупить боль. Только сознательный выбор может сделать процесс нормализации несколько более гуманным, но главный вопрос состоит в том, кого считать наделённым способностью этот выбор совершать, или как эта способность приобретается.
Опыт приема психоделиков в довольно юном возрасте намекнул мне на то, что галлюцинацией может оказаться примерно все, что угодно, включая мои убеждения и суждения, вернее, особенно мои убеждения и суждения, а потому они всегда будут спотыкаться о реальность, которая в свою очередь постоянно будет изменять то, что мы назовем "нормой". И, к слову сказать, кому-то опыт приема психоделиков намекнул на прямо противоположные вещи, так что универсальность этого метода самопознания можно подвергать критике.

Мои переживания (и их интерпретации) о поездке домой, возможно, тоже со временем изменятся, но сейчас они таковы. Сейчас я испытала боль и страдание. Боль оттого, что я больше не часть той жизни, к которой привыкла, которая в последние годы мне очень нравилась.
Вот я в своем городе, но я не могу прийти к себе домой, потому что там живут другие люди, и я сплю на диване в квартире родителей, потому что там тоже давно нет "моего места". Вот я забираю трудовую книжку с работы, но не встречаюсь с коллегами, хотя вроде бы мы еще работаем вместе, но я уже не часть сообщества. Вот моя любимая семья живёт в состоянии плохости, пренебрегая заботой о себе и непрерывно бравируя тем, что "у нас все в порядке", тем самым отрицая саму возможность сближаться в признании этой плохости и решении поддержать близкого так, как ему это подходит, а не так как "должно". Вот мои друзья, покинутые, крепкие, потрясающе сильные люди, которым трудно, но они кладут все силы на то, чтобы сохранить себя. Я не увидела дома ни одного беззаботного человека, включая свою десятилетнюю племянницу.

Мой информационный фон непрерывно жужжит о том, как русским нужно осознать то или вот это, провести инвентаризацию своих имперских убеждений, выдает рекомендации для русских на русском о том, как быть хорошими, как правильно стыдиться того, какого цвета у них паспорт, как будто бы мы все выбирали, где нам рождаться. Хочется сказать: "Господи боже мой, блядь, а можно наконец прекратить говорить мне, что мне делать?" Но нельзя. В последнее время мне кажется, что русская идея, про которую принято шутить, — это "нельзя". Хорошо настоявшееся столетиями "нельзя", применимое преимущественно к жизни хорошей или даже хотя бы удовлетворительной. И как только посреди этого нельзя кому-то становится что-то можно, то у этого возникает два последствия: можно становится абсолютно нахуй все без ограничений, потому что живём сейчас, а завтра снова русская смерть; а если стало можно хоть что-то, даже если и с ограничениями, то все равно будешь осужден.
И можно очень хорошо рефлексировать, аккуратно и уважительно подбирать слова, в целом относиться к себе и к людям по-человечески, но потом нет-нет, да и нажрешься, не вызовешь себе вовремя врача, переработаешь или найдешь еще какой-нибудь способ изнасиловать себя и свою жизнь, потому что нельзя же себе позволить этого просто не делать.

Я вот думаю о том, что мне пора уделить время осмыслению того, какую роль в моей жизни занимает "нельзя" и тому, что я выберу для себя в качестве того, что "можно". Очень хочется позволить

себе наконец свой собственный голос независимо от обстоятельств, информационных потоков и того, что можно и нельзя каким-либо другим людям.

В общем ситуация конечно непростая, приходится много думать (но мне нравится) и переживать всякого, вот даже Барса осознаёт. Мне кажется в этом канале пора вводить хэштег #myexistentialcat
Потому что у Сартра вот был экзистенциальный кот. Мы с Барсой тоже своего рода...

Я все собираюсь написать пост про работу и про внезапно настигший меня синдром самозванца (я ненавижу все эти "диагнозы" из популярной психологии, да), но все откладываю хаха.
Накопилось вообще всякого психологического. Вот думаю, что надо бы пойти и ещё немного поучиться, но не придумала ещё, куда. А в минуты особой бодрости думаю: "ща как сделаю онлайн интервизионную группу или вовсе скажу, ребята, у меня за плечами годы практики, я и супервизировать вас могу по всем канонам", а потом ложусь на диван во всей одежде, укрывшись котом, и ничего не происходит.

В последние лет десять или чуть больше периодически такое случается, что я заболеваю какой-то странной болезнью глаз, при которой жизнь просто парализуется, потому что ни работать, ни отдыхать эта болезнь не позволяет. Вот неделю назад со мной вновь приключилось это, поэтому вместо того, чтобы из-под кота продумывать свои планы психотерапевтического расширения, я снова осмысляла экзистенциальные данности: смерть, свободу, ответственность и одиночество.
С другой стороны, произошло именно то, чего я так сильно боялась: какая-то фигня со здоровьем в условиях практически отсутствующей медицины. Но, как видите, я пишу этот текст, потихоньку сходит отек, и я возвращаю себе свое лицо (незабываемые переживания).
Но к экзистенциальному. Накануне того дня, когда я приняла решение всё-таки найти другого врача (а какова вероятность в воскресенье найти работающего офтальмолога в Черногории? Правильно, абсолютно никакой), я провалилась в глубокое отчаяние. Для чувства отчаяния я человек крайне уязвимый, и, надо сказать, что если с болью ещё можно жить, то вот с отчаянием это уже задача со звёздочкой. Тем не менее, это был важный момент, как будто со свистом вылетела какая-то пробка: почти весь день и всю ночь я провела в горестных рыданиях о том, как я хочу домой, и как у меня нет дома, в моем доме живут другие люди, а связи с теми, кого я люблю, неизбежно истончаются, и это всё я сама с собой делаю, какой пиздец, и жить с этим решительно невозможно. Надо сказать, что когда у тебя отекает лицо в результате инфекции, плакать становится ещё и довольно больно, но в последний раз я так плакала, что не могла остановиться, когда у папы случился инфаркт в марте 2019.
А потом произошло что-то, что находится за пределами моего осознавания, и к утру воскресенья я просто попросила Шко, чтобы он отвёз меня в больницу, похуй в какую, просто чтобы мы сели в машину и поехали. Конечно же в первом месте никто не смог мне помочь, но нас отправили в Котор, где в свою очередь тоже никто не знал, что со мной делать, попутно мы звонили во все частные офтальмологические клиники, но я думала только одну жизнеутверждающую мысль: "если ничего не получится, надо просто где-нибудь попить кофе, потому что сегодня солнце, и здесь так красиво, а что будет дальше, не очень важно".
По какому-то необъяснимому стечению обстоятельств сестра из одной клиники перезвонила нам и уговорила врача меня принять. В воскресенье. В Черногории. Почему это произошло, никому не известно. Но для тех, кто живёт в этих краях или поблизости, очевидно, что это просто какое-то чудесное совпадение.
Сидя дома, закинувшись первым дозняком своих многочисленных антибиотиков, я подумала о том, что у жизни всегда есть неизмеримое для человеческого ума пространство возможностей поддерживать самое себя. А смерть — это просто точка, в которой иссякший ресурс организма встречается с опустошением пространства возможностей по его спасению. И это обязательно произойдет, но не сегодня.
Не очень важно, есть ли что-то следующее за этой точкой, если не даёшь жизни воздействовать на себя прямо сейчас.
Прямо сейчас больше всего хочется уже помыть наконец голову. Но пока приходится довольствоваться экзистенциализмом.
Кстати, кофе в тот день я пить не стала. Расхотелось.

Но про терапевтическое расширение я тоже не забыла. Я знаю, что этот канал читают практикующие психологи, а потому дайте пожалуйста о себе знать любой другой реакцией, кроме сердечка и пальца вверх, если вам было бы интересно поучаствовать в регулярных групповых онлайн интервизиях.
Я думаю о запуске такой группы, но важно понимать, актуально ли это ещё для кого-то сейчас.

В пятницу была на консультации у моего любимого фотографа ещё с далёких времён жж, Марии Павловской. Разговор был насыщенный и в некоторых местах удивительный для меня (никогда бы не подумала, что о моих фотографиях можно говорить, например, слова "уверенный цвет"), но главное, что для меня подчеркнул этот разговор, и это то же, что сейчас явно проступило в моей личной терапии — кризис идентичности. Кто я здесь, в этой обновленной жизни, непонятно.

Начавшаяся война не качнула меня в понимании того, кто я, произошло это, когда я покинула Россию. Огромная часть моей идентичности — это способность устанавливать и поддерживать связи. Я — это тот человек, который десять лет проучился в одной школе, потом шесть лет в университете, потом ещё 8 лет проработал на одной работе. 25 лет я прожила в одной квартире, а потом ещё 8 в другой. Я тот человек, который поддерживает отношения с бывшими партнёрами, мирится после ссор с друзьями, временами отдаляется, но никогда по своей инициативе не обрывает связи. И оказалось, что это хорошее подспорье для выбранной мною профессии, да в общем-то всех моих профессий. Но реальность вынесла меня, как штормовое море выносит щепочку, в пространство, до которого мои связи не дотягиваются. Здесь я не широко известна в узких кругах, и в некоторые дни мне сложно даже говорить с кассиром в магазине или с официантом в кафе.
Во времена моей глубоко истероидной юности (да, я иронизирую), меня часто посещали фантазии о том, что в незнакомом месте жизнь начинается с чистого листа, и тогда я мечтала о том, с каким кайфом я уеду, и все будет новое, и я буду новая. Сейчас я смотрю на Шко и восхищаюсь: его действительно как будто бы успокаивает то, что в новые реалии приходишь без шлейфа своей истории. Меня — нет.

Без моей истории я чувствую себя голой. И я не знаю, что надеть. Иногда я захожу в местные чаты фотографов или кого-то из тусовщиков или открываю каналы продвигающихся онлайн психологов и психотерапевтов, и теряюсь. Я не знаю, что мне делать, не знаю, как представиться, не знаю, как себя продать, я не знаю даже, что я могла бы сказать о себе. Очень странные переживания. Чувствую себя замкнутой, запертой, но как будто бы и выходить я тоже не готова.

Конечно, это не первый кризис в моей жизни, и через него придется пройти, как и через любые другие кризисы. Но масштаб регресса впечатляет: мне как будто три года, и на общей фотографии детсадовской группы я стою в стороне с напряжённым и слишком тяжёлым для детского взглядом.
Не уверена, что могу ускорить процесс своей адаптации, кажется, все несколько тоньше поведенческого "напиши, пригласи, сходи", в конце концов внешне я и хожу, и работаю, и беру консультации у любимых фотографов, и даже откладываю деньги на то, чтоб ступить на скользкую дорожку психоанализа. Но как всё-таки удивительно, что фактические события не могут дать исчерпывающего ответа на вопрос о том, кто я и, главное, зачем.

Расскажу вам на ночь глядя немного о работе, а то тут сплошная рефлексия, а ведь изначально это был канал рефлексии профессиональной. Тем более вас тут теперь целых двести человек, это меня впечатляет и даже пугает немножко, а потому есть повод сказать про себя пару слов.

Меня зовут Маша, я психолог или немедицинский психотерапевт. В 2012 году я завершила свое полное, высшее шестилетнее образование по специальности психология, а ещё через два года получила свою специализацию в психотерапевтическом подходе, который называется экзистенциальный анализ (Альфрида Лэнгле). Примерно с того времени я практикую частно и ещё являюсь членом коллектива центра психологической помощи в вузе.
Занятость психолога штука не нормированная, а потому в нашем деле каждый сам определяет, сколько он может. В последние полтора-два года я вышла, кажется, на свой абсолютный максимум консультаций в неделю и работаю сейчас примерно по тридцать часов. Знаю коллег, которые работают по сорок, но надеюсь, что не стану ставить себя в такие условия. На самом деле тридцать часов, это не все то время, что эту работу обслуживает, поскольку, чтобы не сойти с ума, мне нужно несколько вещей: личная психотерапия, супервизия или как минимум интервизия. На все эти процедуры в неделю я также отвожу от двух до четырех часов.

Сейчас, когда моей практике скоро стукнет десять лет, я бы сказала следующее: мне кажется, что личная психотерапия первостепенна по отношению к супервизии;
почувствовать себя новичком, который ничего не умеет, можно на любом этапе практики, даже спустя десять лет;
профессиональная деформация психолога — это действительно жуткая вещь, но контролировать ее я не только не умею, но и не хочу;
мы никогда наверняка не знаем, что сработало для клиента, и в большинстве случаев не узнаем;
психотерапевтическая практика учит принятию собственных ограничений наиболее жестоким способом, постоянно напоминая тебе о том, что от страдания ты не убережешь никого;
эта профессия стала моим самым лучшим неосознанным выбором в жизни.

Примерно столько же лет, сколько я учусь психологии (потому что я продолжаю это делать), я учусь фотографировать. К сожалению, я пока так и не нашла достойного способа реализовать обе эти части в едином акте, но могу признать, что людей снимаю психологично, если ещё не утратила этот навык за месяцы перерыва в эмиграции. Надеюсь, что на этих выходных наконец посмотрю на человека не только в онлайн кабинете для терапии, но и через объектив. Забавно, что занимаясь одним, я отдыхаю от другого, и сейчас, фотографируя сильно меньше, чем проводя консультаций, я чувствую, как нарушается какой-то баланс, к которому я привыкла.
Впрочем, среди того, что нарушилось и перестроились за прошедший год, смещение точки этого баланса, пожалуй, самое безболезненное, о чем можно говорить.
Но сегодня хочется говорить о безболезненном: о том, что есть работа, которую я люблю, есть занятия, через которые узнаю себя, и есть всякие надежды. Не знаю, с чего это вдруг, на меня непохоже, очевидно по иррациональным причинам. 🕊️

На холоде вышла неплохая статья, которая проводит параллели между виной (не чувством вины!) и ответственностью и немного рассказывает, что такое моральные дилеммы. Я вот не умею так складно подавать расшифровку философских концепций, хотя философия мне всю дорогу очень нравится, не просто так же я нашла себя именно в экзистенциальном анализе. Статья, как водится, о том, кто виноват, и что делать, но что делать каждый должен решить сам в силу своей осознанности и по мере своей сложной ответственности.

Вот цитата: "Моральная удача состоит в том, что можно прожить всю жизнь, не сталкиваясь с неразрешимыми дилеммами или с ситуациями, из которых нет однозначно хорошего выхода. Морально удачливому человеку легко соблюдать моральный закон, потому что требования этого морального закона не входят в прямое противоречие с его целями и интересами. 
Моральная неудача — это обратная ситуация, когда однозначно хорошего выхода нет и человек в этом не виноват. Классический пример моральной неудачи — быть гражданином нацистской Германии, не голосовавшим за Гитлера."

А вот ссылка https://holod.media/2023/03/02/war-responsibility/?fbclid=PAAaYo34aX6HveuMq2b-un10DhnJ1hhkVeZEgFhqMO2cM3oCI5yIDdJEAN888

Вообще, даже в кризисе идентичности есть своя романтическая сторона. Это я хочу сегодня зафиксировать, чтобы в минуту слабости перечитать и поддержать себя, и заодно вас, потому что почему бы нет.

В школьном детстве какое-то непродолжительное время у нас были очень популярны анкеты в толстых тетрадях, где нужно было писать ответы на вопросы о себе. Их заводил каждый, в них отвечали десятки человек, менялись параллелями. Анкет разводилось огромное множество, и особой популярностью пользовались те, где были какие-нибудь каверзные вопросы не только о том, кто тебе нравится в классе или какой у тебя любимый цвет, но и что-нибудь о мечтах и смысле жизни.
Сегодня я поймала себя на том, что кризис идентичности — это как заполнять анкету о себе. Да, приходится параллельно решать вопросы своего выживания (вообще-то всегда приходится), но в том, чтобы отвечать на вопросы, есть некоторый азарт.
В принципе, если поиск ответов на вопросы станет здесь моим основным досугом, сегодня я не вижу в этом ничего страшного. Потому что непонятно, в каких других обстоятельствах я могла бы претендовать на такое количество времени, которое можно посвятить разговору с собой.

Большую часть времени сейчас я балансирую где-то между "я лучший специалист в этой стране" и "я никогда не смогу здесь адаптироваться, найти друзей и знакомых, а то, что я делаю, никому не нужно". Находясь в этой точке, легко наделать всякой безрассудной фигни ради того, чтобы ощутить хоть какую-то устойчивость, например войти в отношения через заискивание и ожидание признания, согласиться на неблагодарную работу, которую на самом деле не хочешь, и куда более безопасным занятием я вижу уделить побольше времени ответам на вопросы обо мне в анкете жизни.
На этой волне я даже подумываю в какой-то очередной раз пройти "путь художника" или что-нибудь из этой серии, но ещё пока не решила, потому что мне нравятся творческие задания, которые позволяют посмотреть на себя и свою жизнь не только из рационального, но и с помощью иррациональных средств. Сейчас иногда даже жалею, что в свое время не обучилась методам терапии экспрессивными искусствами (так и подмывает взять какую-нибудь новую учебу, но пока сознательно себя останавливаю), очень было бы кстати. Но кто знает, может в анкете это будет следующий ответ на вопрос о моем хобби.

Пока я готовлюсь к тому, чтобы написать сюда о том, как дела, и что происходит, покажу вам жизненную картинку о психотерапии.

Никто не ожидал, но я тут становлюсь звездой репортажной фотографии, похоже