опять же лучших новостей прямо с района подвезли

🇲🇪 Коровы опять оккупировали приморье Черногории и гуляют в Бечичи.

Черногория-Новости

Путешествие домой нелегко. Особенно когда не очень понятно, где твой дом теперь, и есть ли он у тебя вообще. Россия — это боль, которая болит непрерывно, и на расстоянии боль эта притупляется, но вновь оказавшись внутри, увидев, как люди, которых ты любишь, живут с этим обыденным отчаянием, с этим привычным преодолением, болеть начинает так, что не находишь себе места.
Да, было бы вполне достаточно двух недель, чтобы заново адаптироваться, примерить это привычное отчаяние и жить сквозь него, и даже жить неплохо, потому что нормализовать можно вообще все, что угодно, и фашизм, и каннибализм. Не стоит забывать о высокой адаптивности нашей психики, обвинять в этом тоже никого не стоит, потому что ваша психика сработает точно также: вы нормализуете что угодно, чтобы продолжить жизнь и притупить боль. Только сознательный выбор может сделать процесс нормализации несколько более гуманным, но главный вопрос состоит в том, кого считать наделённым способностью этот выбор совершать, или как эта способность приобретается.
Опыт приема психоделиков в довольно юном возрасте намекнул мне на то, что галлюцинацией может оказаться примерно все, что угодно, включая мои убеждения и суждения, вернее, особенно мои убеждения и суждения, а потому они всегда будут спотыкаться о реальность, которая в свою очередь постоянно будет изменять то, что мы назовем "нормой". И, к слову сказать, кому-то опыт приема психоделиков намекнул на прямо противоположные вещи, так что универсальность этого метода самопознания можно подвергать критике.

Мои переживания (и их интерпретации) о поездке домой, возможно, тоже со временем изменятся, но сейчас они таковы. Сейчас я испытала боль и страдание. Боль оттого, что я больше не часть той жизни, к которой привыкла, которая в последние годы мне очень нравилась.
Вот я в своем городе, но я не могу прийти к себе домой, потому что там живут другие люди, и я сплю на диване в квартире родителей, потому что там тоже давно нет "моего места". Вот я забираю трудовую книжку с работы, но не встречаюсь с коллегами, хотя вроде бы мы еще работаем вместе, но я уже не часть сообщества. Вот моя любимая семья живёт в состоянии плохости, пренебрегая заботой о себе и непрерывно бравируя тем, что "у нас все в порядке", тем самым отрицая саму возможность сближаться в признании этой плохости и решении поддержать близкого так, как ему это подходит, а не так как "должно". Вот мои друзья, покинутые, крепкие, потрясающе сильные люди, которым трудно, но они кладут все силы на то, чтобы сохранить себя. Я не увидела дома ни одного беззаботного человека, включая свою десятилетнюю племянницу.

Мой информационный фон непрерывно жужжит о том, как русским нужно осознать то или вот это, провести инвентаризацию своих имперских убеждений, выдает рекомендации для русских на русском о том, как быть хорошими, как правильно стыдиться того, какого цвета у них паспорт, как будто бы мы все выбирали, где нам рождаться. Хочется сказать: "Господи боже мой, блядь, а можно наконец прекратить говорить мне, что мне делать?" Но нельзя. В последнее время мне кажется, что русская идея, про которую принято шутить, — это "нельзя". Хорошо настоявшееся столетиями "нельзя", применимое преимущественно к жизни хорошей или даже хотя бы удовлетворительной. И как только посреди этого нельзя кому-то становится что-то можно, то у этого возникает два последствия: можно становится абсолютно нахуй все без ограничений, потому что живём сейчас, а завтра снова русская смерть; а если стало можно хоть что-то, даже если и с ограничениями, то все равно будешь осужден.
И можно очень хорошо рефлексировать, аккуратно и уважительно подбирать слова, в целом относиться к себе и к людям по-человечески, но потом нет-нет, да и нажрешься, не вызовешь себе вовремя врача, переработаешь или найдешь еще какой-нибудь способ изнасиловать себя и свою жизнь, потому что нельзя же себе позволить этого просто не делать.

Я вот думаю о том, что мне пора уделить время осмыслению того, какую роль в моей жизни занимает "нельзя" и тому, что я выберу для себя в качестве того, что "можно". Очень хочется позволить

себе наконец свой собственный голос независимо от обстоятельств, информационных потоков и того, что можно и нельзя каким-либо другим людям.

В общем ситуация конечно непростая, приходится много думать (но мне нравится) и переживать всякого, вот даже Барса осознаёт. Мне кажется в этом канале пора вводить хэштег #myexistentialcat
Потому что у Сартра вот был экзистенциальный кот. Мы с Барсой тоже своего рода...

Я все собираюсь написать пост про работу и про внезапно настигший меня синдром самозванца (я ненавижу все эти "диагнозы" из популярной психологии, да), но все откладываю хаха.
Накопилось вообще всякого психологического. Вот думаю, что надо бы пойти и ещё немного поучиться, но не придумала ещё, куда. А в минуты особой бодрости думаю: "ща как сделаю онлайн интервизионную группу или вовсе скажу, ребята, у меня за плечами годы практики, я и супервизировать вас могу по всем канонам", а потом ложусь на диван во всей одежде, укрывшись котом, и ничего не происходит.

В последние лет десять или чуть больше периодически такое случается, что я заболеваю какой-то странной болезнью глаз, при которой жизнь просто парализуется, потому что ни работать, ни отдыхать эта болезнь не позволяет. Вот неделю назад со мной вновь приключилось это, поэтому вместо того, чтобы из-под кота продумывать свои планы психотерапевтического расширения, я снова осмысляла экзистенциальные данности: смерть, свободу, ответственность и одиночество.
С другой стороны, произошло именно то, чего я так сильно боялась: какая-то фигня со здоровьем в условиях практически отсутствующей медицины. Но, как видите, я пишу этот текст, потихоньку сходит отек, и я возвращаю себе свое лицо (незабываемые переживания).
Но к экзистенциальному. Накануне того дня, когда я приняла решение всё-таки найти другого врача (а какова вероятность в воскресенье найти работающего офтальмолога в Черногории? Правильно, абсолютно никакой), я провалилась в глубокое отчаяние. Для чувства отчаяния я человек крайне уязвимый, и, надо сказать, что если с болью ещё можно жить, то вот с отчаянием это уже задача со звёздочкой. Тем не менее, это был важный момент, как будто со свистом вылетела какая-то пробка: почти весь день и всю ночь я провела в горестных рыданиях о том, как я хочу домой, и как у меня нет дома, в моем доме живут другие люди, а связи с теми, кого я люблю, неизбежно истончаются, и это всё я сама с собой делаю, какой пиздец, и жить с этим решительно невозможно. Надо сказать, что когда у тебя отекает лицо в результате инфекции, плакать становится ещё и довольно больно, но в последний раз я так плакала, что не могла остановиться, когда у папы случился инфаркт в марте 2019.
А потом произошло что-то, что находится за пределами моего осознавания, и к утру воскресенья я просто попросила Шко, чтобы он отвёз меня в больницу, похуй в какую, просто чтобы мы сели в машину и поехали. Конечно же в первом месте никто не смог мне помочь, но нас отправили в Котор, где в свою очередь тоже никто не знал, что со мной делать, попутно мы звонили во все частные офтальмологические клиники, но я думала только одну жизнеутверждающую мысль: "если ничего не получится, надо просто где-нибудь попить кофе, потому что сегодня солнце, и здесь так красиво, а что будет дальше, не очень важно".
По какому-то необъяснимому стечению обстоятельств сестра из одной клиники перезвонила нам и уговорила врача меня принять. В воскресенье. В Черногории. Почему это произошло, никому не известно. Но для тех, кто живёт в этих краях или поблизости, очевидно, что это просто какое-то чудесное совпадение.
Сидя дома, закинувшись первым дозняком своих многочисленных антибиотиков, я подумала о том, что у жизни всегда есть неизмеримое для человеческого ума пространство возможностей поддерживать самое себя. А смерть — это просто точка, в которой иссякший ресурс организма встречается с опустошением пространства возможностей по его спасению. И это обязательно произойдет, но не сегодня.
Не очень важно, есть ли что-то следующее за этой точкой, если не даёшь жизни воздействовать на себя прямо сейчас.
Прямо сейчас больше всего хочется уже помыть наконец голову. Но пока приходится довольствоваться экзистенциализмом.
Кстати, кофе в тот день я пить не стала. Расхотелось.

Но про терапевтическое расширение я тоже не забыла. Я знаю, что этот канал читают практикующие психологи, а потому дайте пожалуйста о себе знать любой другой реакцией, кроме сердечка и пальца вверх, если вам было бы интересно поучаствовать в регулярных групповых онлайн интервизиях.
Я думаю о запуске такой группы, но важно понимать, актуально ли это ещё для кого-то сейчас.

В пятницу была на консультации у моего любимого фотографа ещё с далёких времён жж, Марии Павловской. Разговор был насыщенный и в некоторых местах удивительный для меня (никогда бы не подумала, что о моих фотографиях можно говорить, например, слова "уверенный цвет"), но главное, что для меня подчеркнул этот разговор, и это то же, что сейчас явно проступило в моей личной терапии — кризис идентичности. Кто я здесь, в этой обновленной жизни, непонятно.

Начавшаяся война не качнула меня в понимании того, кто я, произошло это, когда я покинула Россию. Огромная часть моей идентичности — это способность устанавливать и поддерживать связи. Я — это тот человек, который десять лет проучился в одной школе, потом шесть лет в университете, потом ещё 8 лет проработал на одной работе. 25 лет я прожила в одной квартире, а потом ещё 8 в другой. Я тот человек, который поддерживает отношения с бывшими партнёрами, мирится после ссор с друзьями, временами отдаляется, но никогда по своей инициативе не обрывает связи. И оказалось, что это хорошее подспорье для выбранной мною профессии, да в общем-то всех моих профессий. Но реальность вынесла меня, как штормовое море выносит щепочку, в пространство, до которого мои связи не дотягиваются. Здесь я не широко известна в узких кругах, и в некоторые дни мне сложно даже говорить с кассиром в магазине или с официантом в кафе.
Во времена моей глубоко истероидной юности (да, я иронизирую), меня часто посещали фантазии о том, что в незнакомом месте жизнь начинается с чистого листа, и тогда я мечтала о том, с каким кайфом я уеду, и все будет новое, и я буду новая. Сейчас я смотрю на Шко и восхищаюсь: его действительно как будто бы успокаивает то, что в новые реалии приходишь без шлейфа своей истории. Меня — нет.

Без моей истории я чувствую себя голой. И я не знаю, что надеть. Иногда я захожу в местные чаты фотографов или кого-то из тусовщиков или открываю каналы продвигающихся онлайн психологов и психотерапевтов, и теряюсь. Я не знаю, что мне делать, не знаю, как представиться, не знаю, как себя продать, я не знаю даже, что я могла бы сказать о себе. Очень странные переживания. Чувствую себя замкнутой, запертой, но как будто бы и выходить я тоже не готова.

Конечно, это не первый кризис в моей жизни, и через него придется пройти, как и через любые другие кризисы. Но масштаб регресса впечатляет: мне как будто три года, и на общей фотографии детсадовской группы я стою в стороне с напряжённым и слишком тяжёлым для детского взглядом.
Не уверена, что могу ускорить процесс своей адаптации, кажется, все несколько тоньше поведенческого "напиши, пригласи, сходи", в конце концов внешне я и хожу, и работаю, и беру консультации у любимых фотографов, и даже откладываю деньги на то, чтоб ступить на скользкую дорожку психоанализа. Но как всё-таки удивительно, что фактические события не могут дать исчерпывающего ответа на вопрос о том, кто я и, главное, зачем.