Я часто занимался в восточном отделении Прусской государственной библиотеки; однажды около 4 часов дня тучи закрыли небо, и в читальном зале стало так темно, что читать было нельзя. В эту минуту в дверях появился Абдусаттар, и электрик как раз включил свет. Я написал на листке двустишие хорасанского поэта и положил его на портфель Абдусаттара: в стихах его появление сравнивалось с лучом света, превратившим наше застолье в цветущий сад. Он удивился, как я успел сочинить это за столь короткое мгновение. Я ответил, что стихи не мои — они давно сохранились в памяти, а вспомнились, когда он вошёл в освещённый зал. Между нами была искренняя дружба.

В Мешхеде я нашёл способ достучаться до Риза-хана — человека, который тогда держал в руках весь Иран. Два письма отправил 19 марта: одно — о нас самих, другое — в виде рапорта, как и положено обращаться к военному министру. В первом я рассказал всё без утайки: и про нашу борьбу после 1917 года в Башкортостане и Туркестане, и про то, как коммунисты разграбили нерусские народы, оставили их без самостоятельности. Объяснил, почему после 1920 года мы ушли в подполье и присоединились к басмачам — выбора у нас не оставалось. Писал и о планах: из Мешхеда в Кабул, оттуда в Восточную Бухару, к отрядам Хаджи Сами, а потом через год снова в Среднюю Азию. Во втором, рапорте, я доказывал то, что было для меня очевидно: Афганистан, Иран и Турция стоят под реальной угрозой коммунистической оккупации, и им надобно держаться вместе. Я не забыл упомянуть и о другом: что я историк, что мои труды по Туркестану изданы на тюрки и по-русски, что мой друг Абделькадир Йылкыбай — писатель и редактор, а потому мы просим разрешения заниматься в библиотеке имама Ризы. Пусть Риза-хан видит: мы не только политики, мы ещё и люди науки, и наука наша не умрёт, где бы мы ни оказались.

В конце января 1925 года я получил от Чокаева письмо странного содержания. Ему не понравилась моя речь на конгрессе левых социалистов, напечатанная в «Знамени борьбы», и он заявил, что не сможет оставаться в рядах организации, если я буду выступать как социалист от имени Туркестанского национального объединения. Меня удивило другое: на совещаниях в Берлине он сам положительно оценил моё намерение познакомить мировую общественность с нашими требованиями. Первого февраля я ответил ему и напомнил, что на конгрессе я выступал не как член объединения, а как представитель партии «Эрк», связанной с ним, и участвовал там гостем — это ему самому хорошо известно. Объединение действует на основе общей «платформы из семи пунктов», объединяющей две туркестанские партии и Алаш Орду, и эти партии вправе участвовать в работе любого конгресса, не нарушая её целей. Ещё я заметил, что и моя речь, и моё письмо прежде всего не понравились Марии Яковлевне, его супруге: у Алихана Букейхана и Ахмета Байтурсунова жёны тоже русские, но они своих жён в политические дела не впутывают и письма читать не дают. Я написал, что уважаю её как очень хорошего человека и готов для неё сделать всё, что он пожелает, — и турецкий табак для неё я уже нашёл. Но письмо своё я отправил через Акбар-ага Шайхелислама, а не через его дом.

Когда я впервые вошёл в аудиторию Боннского университета, чтобы начать свою лекцию, за окном моросил дождь, а в коридоре пахло воском и старыми книгами — этот запах я знал с юности, из медресе. Я стоял перед кафедрой и думал: вот она, моя кафедра. Не та, что была у меня на родине и которую отняли, а новая, чужая, но моя. Студенты сидели тихо; большинство, конечно, не знало ни башкирского, ни татарского, но слушало внимательно, когда я переходил на немецкий. На первой лекции я рассказывал о рукописях, которые видел в бухарских книгохранилищах. В конце занятия один студент подошёл и спросил, где можно выучить тюркские языки; я ответил, что в этом университете — только у меня, и позвал его заниматься вместе. Так в Бонне началась моя новая жизнь — с книги, положенной передо мной на кафедру, и с этого вопроса.

Зимой 1938—1939 годов я работал в Гёттингенском университете, когда сообщил куратору, что в образце моего турецкого паспорта уже значится новая фамилия. С 4 июля 1938 года в паспорте стояло Тоган: прежняя фамилия Валиди стала частью моего имени. Турецкий закон 1934 года требовал, чтобы граждане имели фамилии, и не допускал фамилий с иностранными окончаниями; для меня это было не простой переменой записи, а новым официальным именем. Я уведомил куратора устно, без церемонии. 1 сентября 1939 года я покинул Германию и вернулся в Турцию, чтобы возобновить работу в Стамбульском университете.

Когда я сказал в Стамбуле, что английский язык непременно утвердится среди народов Азии как язык науки — в Китае, Японии, Индии, — Фарит-бей напомнил мне о моей статье о халифате и султанате, напечатанной десять лет назад в журнале «Белем». Тогда Джевдат-бей ответил на неё сердитой статьёй, а теперь сам признал, что мы ошиблись, а я оказался ближе к истине. Джевдат сказал, что если турецкий язык вынужден будет уступить своё право быть языком науки, он с сегодняшнего дня будет писать все свои статьи по-французски или по-арабски. Я объяснил ему, что речь не о том, чтобы турецкий уступил чужому, а о том, как поднять языки мусульманских народов до уровня европейских научных языков. Фарит-бей оказался либеральнее: он согласился и с мыслью о латинском алфавите в науке, и даже расспрашивал меня о шаманизме — позже он взял себе псевдоним «Кам», то есть «Шаман». Через два года я опубликовал свои мысли о параллельном использовании арабского и латинского алфавитов в течение пятидесяти лет в журнале «Новый Туркестан» — как раз тогда в Турции уже начинали осуществлять смену алфавита.

В те дни я часто говорил о положении в Советской России с двумя издателями социал-демократического журнала. Однажды, не сомневаясь, я сказал им, что главой правительства станет человек по фамилии Рыков, но верховенство потом возьмёт Сталин, который сосредоточит в руках партии государственные дела и будет соперничать с Троцким. Оба они сочли моё мнение ошибочным. Через несколько дней пришло известие о назначении Рыкова — и они пришли ко мне с вопросом, откуда я знал, ведь у Ленина есть более близкие товарищи. Я ответил, что это лишь предположение и интуиция: я оторвался от России всего десять месяцев назад, воспоминания мои ещё свежи, а те, кто уехал два-три года назад, уже могут ошибаться. И добавил, что через некоторое время то же самое ожидает и меня.

У Хулуси-бея в Стамбуле мы не раз забавлялись «фалом» — гаданием по «Дивану Хафиза», когда наугад открываешь страницу и ищешь в стихах ответ для себя. В первый раз мне выпали строки о поездке в Хорезм или Ходжент, и Джемал Унсы тут же подшутил: если поеду в Самарканд, то передал бы привет эмиру Тимуру. В другой раз Джелал-бей попросил хозяина открыть книгу снова, будто проверяя, возьму ли я его с собой, — и Хафиз ответил, что Туркестан меня любит, а Китай и Индия платят дань за каждый волос. Джелал сказал, что Хафиз со мной искренен, как с лучшим другом, а ему за тридцать лет в Стамбуле ничего подобного не выпадало, и попросил открыть фал для себя — вышел совет остерегаться завистливых людей. Он махнул рукой: этот стих будто про меня, моё время ещё впереди, а его уже кончилось, кому ему завидовать. Я ответил, что, может быть, он и прав: Али Кушчи, приехав в Стамбул, писал друзьям в Самарканд, что здесь много завистников, зато правитель очень хороший.

За ужином я долго говорил с человеком, сидевшим напротив меня, — о чём именно, уже не припомню во всех подробностях, но разговор шёл легко, без той настороженности, к которой я привык за последние годы. Только позже выяснилось, что это доктор Бенеш, тот самый, которому суждено было сыграть столь значительную роль в судьбе Чехословакии. Когда ужин кончился и мы остались сидеть в креслах, я решился и прямо спросил его, сможет ли он оказать помощь нашему движению. Он не переменился в лице и не отвёл разговора в сторону — выслушал, как человек, привыкший к серьёзным просьбам. Я ждал ответа, и в эту минуту между нами ещё не было ни обещаний, ни отказа — только мой вопрос, заданный вполголоса в тихой комнате после ужина.

Утром у Канбакты — русские зовут это место Жилой Косой — ветер переменился и погнал воду на юг. Лодка села на мель верстах в двух от берега, и почти сутки мы болтались в море с остатками пищи и воды, пока 17 октября не добрались до поселка рыбаков и пристани нефтяников Доссор. Назвались казанскими купцами — но казахи сразу сказали, что на татар мы не похожи, скорее истяки, так они зовут башкир. Пожилой казах оглядел нас и уверенно бросил: у истяков большое войско, объявился предводитель Заки Валиди, говорят, собирается захватить и ваше Канбакты. Мы вздрогнули от неожиданности — а он рассказывал это простодушно, без задней мысли, и я понял, что наши дела ушли далеко вперёд нас самих.

В апреле 1925 года, когда мы прибыли в Стамбул после двух лет в Европе, Абдельхалик сразу нашёл нас; перед тем его отправили к Али Шафкат-бею, оставив вещи, которые нельзя было брать в дорогу. Али привёз его в Турцию, давал ему уроки религиозных и философских наук, а затем признался, что принадлежит к секте баехидов, и вовлёк туда ученика. Абдельхалик прочёл их публикации и разобрался и в учении, и в двуличии наставника; тайное общество всё больше напоминало ему масонскую ложу. Он сказал Али прямо: раз тот — идеолог баехидов, зачем в посольстве своей родины выдавал себя за мусульманского имама? Поведение его похоже на поведение шпиона, но чьего — непонятно: у баехидов нет государства. «Твою веру оставляю тебе; я возвращаюсь к вере своих казахов», — сказал Абдельхалик и покинул его.

Отца расстреляли в Уфе 20 декабря 1937 года — по статьям 58-10 и 58-11, за «контрреволюционную деятельность». Того самого человека, который при мечети в Кузяново держал медресе почти на двести шакирдов, накшбандийца, последователя аль-Газали. В его «Путешествии в Хиджаз» остался путь, описанный им самим, а обвинение следователи выдумали, и он его не признал. Реабилитировали отца 8 января 1960 года, когда меня уже давно не было на родине. На могильной плите высекли слова: «Молитва его душе Аль-Фатиха Орд. проф. др. А.-Заки Валиди Тогана, сына Кузяновского башкира Ахметшаха. 1890—1970». Так на камне соединили его судьбу с моей.

Наш род ведётся от деревни Янаул, что всего в нескольких верстах от Петровского. Когда в прошлом веке там объявился боярин Сопляков, он вынудил коренных жителей разъехаться кто куда, и наши предки тогда осели в ауле Кузяново. Позже в аул влились пришлые мишары, язык от этого перемешался, иные и зовут нас тептярями — так и в бумагах писали. Я с этим прозванием спорить не привык, пусть зовут как хотят, а род наш — коренной башкирский, и я знаю это по отцу, по деду, по всему нашему колену.

Во время похорон сына нам очень помогал Халмурад, садовник, присматривавший за виноградником вокруг нашего дома. Мы долго беседовали; он был простым бухарским крестьянином из рода Халлихан, карлуков, и называл себя не узбеком, а тюрком. Я спросил, стал бы он делить виноградники своего бывшего бека, который остался верен эмиру и бежал вместе с ним. Халмурад ответил: если бек вернётся, имущество снова будет его, а они останутся слугами; землю, возможно, разделит правительство, но не сами работники. Он не отрицал жестокости бека и допускал, что тот отнял часть виноградников, однако суд над ним оставлял Аллаху: захватив чужое неправедно, сам однажды лишишься своего. Тогда я спросил, что бы он сделал, если бы бек обесчестил его жену или дочь. Халмурад назвал суд эмира и казия, а в крайнем случае — собственную расправу; затем добавил, что они нукеры, слуги, но не рабы, и при таком несчастье он ушёл бы от бека в свой кишлак.

17 апреля 1924 года в Берлине Крестинский принял меня в посольстве. Мы знали друг друга ещё с 1912 года — он работал в Екатеринбурге, а Цюрупа в Уфе; земцы, потом видные большевики. Он сказал, что вопрос о выезде Нафисы сложный: пока я гражданин России и не прерываю связей с родиной, есть надежда вызвать жену и получить книги. Я ответил, что два года назад в письме Рудзутаку и Ленину объяснил всё, и с тех пор ничего не изменилось: воли своей на свободу не променяю. В те же дни я взял в турецком посольстве временный паспорт и стал гражданином Турции — Крестинскому об этом не сказал. На прощание он пожелал мне здоровья, а я сказал, что Сталину не доверяю, и он, кажется, согласился со мной. Через несколько лет его вызвали в Москву и расстреляли вместе с Рыковым и Бухариным. Добрым словом его поминаю — совет не рвать с Россией был последним знаком его прежнего ко мне расположения.

В начале 1924 года, едва прибыв в Берлин, я просил Советское посольство разрешить Нафисе приехать ко мне; ответа долго не было, и 17 апреля меня вызвали к Крестинскому. Мы знали друг друга с 1912 года, и он говорил со мной как со старым знакомым, но сразу объяснил: вопрос сложный, а для выезда жены и книг ему нужно знать, собираюсь ли я вернуться в Россию. Я ответил, что писал об этом Рудзутаку и Ленину ещё два года назад, и ничего не переменилось: свободу не променяю; в подтверждение привёл стихотворение Низами и перевёл его смысл. Крестинский советовал не обрывать связи с Россией, печатать труды на родине и оставаться российским гражданином, напомнив, что я уже выступал против политики Советской власти. В те дни у меня уже был временный паспорт из турецкого посольства, но об этом я ему не сказал; лишь ответил, что гражданином России быть больше не смогу и, вероятно, жена ко мне не приедет. После долгой беседы мы пожелали друг другу здоровья и всего доброго.

В 1927 году в Стамбуле мы со старым знакомым Мустафой Шокаем взялись за журнал, который должен был говорить о политических и идеологических вопросах Туркестана. Мы назвали его «Жана (Новый) Туркестан»: здесь важны были и предмет разговора, и сама возможность вести его на страницах собственного издания. Работа над журналом связала наши усилия в эмиграции; каждый номер должен был удерживать внимание читателя на судьбе Туркестана. «Жана Туркестан» выходил до 1931 года.

Едва обосновавшись в Стамбуле, я познакомился с тремя учёными — Фуатом Кёпрюлю, Фарит-беем и заведующим библиотекой Баязид Исмаилом Саиб-беем. Люди оказались искренние, и разговор у нас зашёл о судьбе научного языка. Я говорил им, что английский уже утверждается как язык науки в Китае, Японии и Индии, и среди народов Азии он непременно возьмёт верх; а если вопрос решится так, как я предполагаю, то и мечта о распространении русского языка окажется пустой.

Фарит-бей вспомнил мою статью о халифате и султанате, published десять лет назад в «Белем», которая вызвала тогда их негодование и на которую Джевдат-бей отвечал сердито. Он признал, что я оказался ближе к истине, а они ошиблись, но просил меня никому больше в Турции об этих суждениях не говорить. Джевдат-бей возражал, что если турецкий язык уступит право быть языком науки какому-то другому, он станет писать свои статьи на французском или арабском. Я пояснил: речь не о том, чтобы турецкий целиком уступил, а о том, как поднять языки мусульманских народов до уровня европейских научных языков — ввести систему Галатасарая в университетах, начинать английский со средней школы, чтобы студенты могли слушать лекции.

Фарит-бей оказался либерально мыслящим человеком — расспрашивал меня и о шаманизме, позже даже взял псевдоним «Кам», то есть «Шаман». Он согласился и с моими мыслями о латинском алфавите в науке, в том числе в технических дисциплинах. Джевдат-бей же настаивал, что такие фундаментальные вопросы полезно обсуждать только между собой, а выступать в печати не следует.

Те мысли, что занимали меня тогда, я вручил в записанном виде своему китайскому знакомому Джелалетдину Ванг Зин Шану. Через два года они легли в основу статьи «Опыт Китая», опубликованной в Стамбуле в нашем журнале «Новый Туркестан» — 1927 год, номера 2—3, стр. 9—13. Джелалетдин перевёл её на китайский язык, показал генералу Чан Кайши и напечатал. Я не ждал, что текст, писанный для читателей «Нового Туркестана», окажется на столе у китайского генерала, и не знаю, что из моих суждений показалось ему достойным внимания.

У Джелала Унсы-бея и Хулуси-бея было принято гадать по «Дивану Хафиза» — открывать рукопись и читать выпавшие строки как знак. Однажды Хулуси-бей раскрыл книгу, и там оказалось предсказание о дороге в Хорезм или Ходжент; Джелал-бей тут же пошутил, что, если я отправлюсь в Самарканд, пусть передам привет эмиру Тимуру. В другой раз он попросил открыть Хафиза для меня ещё раз — «не возьмёт ли он и меня с собой». На странице говорилось, что Туркестан любит меня, а Китай и Индия платят дань за каждый волос; возможно, Джелал-бей заранее подсказал Хулуси-бею нужное место, но я понял, что так они выражают одобрение моей преданности родине. Затем Джелал-бей попросил погадать для себя, и ему выпали слова о завистниках; он заметил, что это, должно быть, относится ко мне, ведь его собственное время уже прошло. Я вспомнил письмо Али Кушчи из Стамбула друзьям в Самарканде: здесь, писал он, много завистливых людей, но правитель очень хорош.