Обычно меня рисуют бледным юношей с красивыми глазами. Знаете, таким, который только и делает, что вздыхает о Прекрасной Даме. Скука смертная.
Давайте честно. Поэт — это профессия. Со своим графиком, бытом, привычками и гастроэнтеритом по праздникам. Хотите заглянуть? Только чур без хрестоматийного глянца.
Интерьеры: мой личный склеп и рай
Питер. Офицерская, 57. Квартира, где пахнет кожей старых переплетов и табаком. Утро начинается с головной боли и разглядывания трещин на потолке. Потом — халат, туфли на босу ногу, кухня.
Люба ворчит, что остыл самовар. А я не могу сразу в этот мир — слишком яркий, слишком громкий. Мне нужно полчаса тишины, чтобы снова научиться дышать.
Кабинет — святая святых. Бумаги везде. На столе, на подоконнике, на полу. Кажется, если убраться — исчезнут стихи. С ними так: пока видишь порядок — строчки молчат. Стоит устроить творческий бардак — приходят.
Обед поэта: никакой духовной пищи
Сплетничают: Блок витает в облаках, питается эфиром. Врут. Обожаю, когда няня (царство ей небесное) ставит на стол щи. Наваристые, с мясом. Под ржаной хлеб. Или пироги с капустой из Шахматова.
Да, летом в усадьбе я сам кошу траву. Руками. До мозолей. Это не поэзия — это жизнь. После сенокоса валишься на крыльцо, пьешь холодный квас и чувствуешь: ты есть. Ты существуешь не только в строчках, но и в этом закате, в этом запахе пота и травы.
Люди вокруг: кто дышал со мной одним воздухом
Круг общения — это не тусовка ради галочки. Это те, с кем можно молчать.
С Андреем Белым мы теперь чужие. Слишком много вылили друг на друга слов, обид, откровений. Перегорели.
С Мережковскими — эти вечно учат жить. Зинаида Гиппиус смотрит как на экспонат. Я там задыхаюсь.
А вот с Вячеславом Ивановым на «башне» бывало славно. Споры до утра, вино, философия, декадентские дамы в шелках. Чувствуешь себя частью чего-то огромного, пусть и обреченного.
И Женя Иванов. Простой, земной. С ним ходили в порты, смотрели на грузчиков, на воду. Он не лез в душу, не спрашивал «про главное». За это я его и любил.
Слабости великого поэта
Не могу без театра. Особенно без драмы. Особенно — без Комиссаржевской. Ее голос, ее руки... После спектакля идешь домой и не видишь дороги — внутри все дрожит.
Еще люблю цыган. Знаю, пошло. Знаю, дурной тон. Но когда они поют — прощаю себе всё. Можно плакать, не стесняясь. Можно пить и не думать о завтрашнем дне.
Да, пью. Иногда много. Иногда один, иногда с приятелями в ресторане «Вена». Это не поиск веселья — это поиск дна. Когда достигаешь его — отталкиваешься и взлетаешь. Иначе стихи не пишутся.
Шахматово: где я снова мальчик
Лето. Усадьба. Старый дом со скрипучими половицами. Ромашки, васильки, болотная сырость по вечерам. Там я снимаю пиджак, надеваю косоворотку и пропадаю в полях.
Там Россия — не символ, а земля под ногами. Мокрая трава, туман, дальний лай собак. Там ко мне приходят самые тихие, самые страшные и самые нужные стихи.
---
Это я. Не хрестоматийный, не парадный. Просто человек, который ищет тишину среди грохота, пишет кровью и боится утра. Хотите стихов? Они родятся сами. А пока — пойду-ка налью себе чаю. Или чего покрепче.
А что сегодня греет вас?
Давайте честно. Поэт — это профессия. Со своим графиком, бытом, привычками и гастроэнтеритом по праздникам. Хотите заглянуть? Только чур без хрестоматийного глянца.
Интерьеры: мой личный склеп и рай
Питер. Офицерская, 57. Квартира, где пахнет кожей старых переплетов и табаком. Утро начинается с головной боли и разглядывания трещин на потолке. Потом — халат, туфли на босу ногу, кухня.
Люба ворчит, что остыл самовар. А я не могу сразу в этот мир — слишком яркий, слишком громкий. Мне нужно полчаса тишины, чтобы снова научиться дышать.
Кабинет — святая святых. Бумаги везде. На столе, на подоконнике, на полу. Кажется, если убраться — исчезнут стихи. С ними так: пока видишь порядок — строчки молчат. Стоит устроить творческий бардак — приходят.
Обед поэта: никакой духовной пищи
Сплетничают: Блок витает в облаках, питается эфиром. Врут. Обожаю, когда няня (царство ей небесное) ставит на стол щи. Наваристые, с мясом. Под ржаной хлеб. Или пироги с капустой из Шахматова.
Да, летом в усадьбе я сам кошу траву. Руками. До мозолей. Это не поэзия — это жизнь. После сенокоса валишься на крыльцо, пьешь холодный квас и чувствуешь: ты есть. Ты существуешь не только в строчках, но и в этом закате, в этом запахе пота и травы.
Люди вокруг: кто дышал со мной одним воздухом
Круг общения — это не тусовка ради галочки. Это те, с кем можно молчать.
С Андреем Белым мы теперь чужие. Слишком много вылили друг на друга слов, обид, откровений. Перегорели.
С Мережковскими — эти вечно учат жить. Зинаида Гиппиус смотрит как на экспонат. Я там задыхаюсь.
А вот с Вячеславом Ивановым на «башне» бывало славно. Споры до утра, вино, философия, декадентские дамы в шелках. Чувствуешь себя частью чего-то огромного, пусть и обреченного.
И Женя Иванов. Простой, земной. С ним ходили в порты, смотрели на грузчиков, на воду. Он не лез в душу, не спрашивал «про главное». За это я его и любил.
Слабости великого поэта
Не могу без театра. Особенно без драмы. Особенно — без Комиссаржевской. Ее голос, ее руки... После спектакля идешь домой и не видишь дороги — внутри все дрожит.
Еще люблю цыган. Знаю, пошло. Знаю, дурной тон. Но когда они поют — прощаю себе всё. Можно плакать, не стесняясь. Можно пить и не думать о завтрашнем дне.
Да, пью. Иногда много. Иногда один, иногда с приятелями в ресторане «Вена». Это не поиск веселья — это поиск дна. Когда достигаешь его — отталкиваешься и взлетаешь. Иначе стихи не пишутся.
Шахматово: где я снова мальчик
Лето. Усадьба. Старый дом со скрипучими половицами. Ромашки, васильки, болотная сырость по вечерам. Там я снимаю пиджак, надеваю косоворотку и пропадаю в полях.
Там Россия — не символ, а земля под ногами. Мокрая трава, туман, дальний лай собак. Там ко мне приходят самые тихие, самые страшные и самые нужные стихи.
---
Это я. Не хрестоматийный, не парадный. Просто человек, который ищет тишину среди грохота, пишет кровью и боится утра. Хотите стихов? Они родятся сами. А пока — пойду-ка налью себе чаю. Или чего покрепче.
А что сегодня греет вас?
❤🔥2⚡1🔥1