Сознание животных, или корпоратив «Летучая мышь»
Популярность темы сознания животных растет как на дрожжах. Оно и понятно: философам и когнитивистам нужно новое поле для игр, а тут такое раздолье. На волне энтузиазма сообщество даже родило коллективную декларацию: «мировое сообщество, обрати внимание на серьезную проблему».
Обратить внимание здесь нужно в первую очередь на самих изучателей сознания и, желательно, подкинуть им грантов.
Но в этом стройном хоре мешает (или помогает — тут уж как посмотреть) одна старая знакомая. Речь о великой и ужасной летучей мыши Томаса Нагеля — той самой, которую все, кому не лень, затаскали до дыр и на которую ссылаются с упорством, достойным лучшего применения.
Казалось бы, та самая мышь должна была всем доказать, что изучать сознание бесполезно, ибо субъективный опыт непостижим. А Дэвид Чалмерс вообще долгие годы намекал, что «трудная проблема» сознания не решается в принципе.
Но нет. Изучают. И с огромным энтузиазмом. На сцену выходят нейрофизиологи, которые десятилетиями ковырялись в мозгах разных букашек.
Возникает комичная ситуация: философы делают вид, что кто-то в науке до сих пор яростно отрицает наличие сознания у животных. Мол, «смотрите, мы боремся с картезианством!».
Простите, но Декарт отрицал это очень давно. С тех пор мозги братьев наших меньших исследованы вдоль и поперек, и ни один исследователь в здравом уме не станет утверждать, что собака или ворона — это бездушный автомат.
Какие же «доказательства» в новой, серьезной теме? Если отбросить пафос, то под вывеской «сознание у животных» нам предъявляют отчеты о поведенческих экспериментах. Животное нажало на рычаг, запомнило последовательность, проявило сообразительность. Ок, звери умные. Но какое отношение дрессировка и решение задач на сообразительность имеют к феноменальному опыту (квалиа) и субъективному «я»?
В сухом остатке — полнейший кризис жанра. Одни подписывают письма счастья, другие меряют интеллект осьминогов, но при этом все повторяют как заклинание, что невозможно понять, каково это — быть летучей мышью.
Популярность темы сознания животных растет как на дрожжах. Оно и понятно: философам и когнитивистам нужно новое поле для игр, а тут такое раздолье. На волне энтузиазма сообщество даже родило коллективную декларацию: «мировое сообщество, обрати внимание на серьезную проблему».
Обратить внимание здесь нужно в первую очередь на самих изучателей сознания и, желательно, подкинуть им грантов.
Но в этом стройном хоре мешает (или помогает — тут уж как посмотреть) одна старая знакомая. Речь о великой и ужасной летучей мыши Томаса Нагеля — той самой, которую все, кому не лень, затаскали до дыр и на которую ссылаются с упорством, достойным лучшего применения.
Казалось бы, та самая мышь должна была всем доказать, что изучать сознание бесполезно, ибо субъективный опыт непостижим. А Дэвид Чалмерс вообще долгие годы намекал, что «трудная проблема» сознания не решается в принципе.
Но нет. Изучают. И с огромным энтузиазмом. На сцену выходят нейрофизиологи, которые десятилетиями ковырялись в мозгах разных букашек.
Возникает комичная ситуация: философы делают вид, что кто-то в науке до сих пор яростно отрицает наличие сознания у животных. Мол, «смотрите, мы боремся с картезианством!».
Простите, но Декарт отрицал это очень давно. С тех пор мозги братьев наших меньших исследованы вдоль и поперек, и ни один исследователь в здравом уме не станет утверждать, что собака или ворона — это бездушный автомат.
Какие же «доказательства» в новой, серьезной теме? Если отбросить пафос, то под вывеской «сознание у животных» нам предъявляют отчеты о поведенческих экспериментах. Животное нажало на рычаг, запомнило последовательность, проявило сообразительность. Ок, звери умные. Но какое отношение дрессировка и решение задач на сообразительность имеют к феноменальному опыту (квалиа) и субъективному «я»?
В сухом остатке — полнейший кризис жанра. Одни подписывают письма счастья, другие меряют интеллект осьминогов, но при этом все повторяют как заклинание, что невозможно понять, каково это — быть летучей мышью.
❤5
Лингвистическая ловушка, в которую попала русская философия: «conscious experience» — это не «опыт»
Есть одна досадная терминологическая ошибка, которая сильно исказила понимание аналитической философии сознания в русскоязычном пространстве. Речь о переводе термина “conscious experience” как «сознательный опыт».
Казалось бы, калька точная. Но когда английский философ (или когнитивист) говорит “conscious experience”, он имеет в виду переживание или ощущение текущего момента. Это «каково это» — быть вами прямо сейчас. Когда вы чувствуете боль, видите красный цвет или слышите звук — это и есть experience. Английское слово experience здесь синонимично слову feeling или sensation.
Но в русском языке слово «опыт» тащит за собой совершенно другой шлейф коннотаций. Для русского уха «опыт» — это накопленный багаж знаний, навыки, прошлое. Мы говорим: «опытный спортсмен» или «жизненный опыт». Опыт — это то, что приобретается со временем.
В итоге, когда студент или интересующийся читает в русском переводе про «сознательный опыт», в его голове возникает картина некоего мудреца, который сидит и рефлексирует над своим прошлым, или робота, который накопил базу данных. Тогда как в оригинале имеется в виду нечто гораздо более простое и фундаментальное: сам факт наличия субъективного ощущения здесь и сейчас.
Младенец, который впервые чувствует боль от укола, не имеет никакого «опыта» (в русском смысле слова — у него нет стажа), но он обладает conscious experience (в английском смысле — он испытывает боль).
Какой перевод был бы правильным?
Вместо «сознательного опыта» гораздо точнее и честнее переводить этот термин как:
1. «Сознательное переживание» (наиболее академичный и точный вариант).
2. «Субъективное ощущение» или «феноменальное ощущение».
3. В некоторых контекстах — просто «осознанное чувствование».
Именно «переживание» передает процессуальность и субъективность момента. Мы не «имеем опыт боли», мы «переживаем боль».
Есть одна досадная терминологическая ошибка, которая сильно исказила понимание аналитической философии сознания в русскоязычном пространстве. Речь о переводе термина “conscious experience” как «сознательный опыт».
Казалось бы, калька точная. Но когда английский философ (или когнитивист) говорит “conscious experience”, он имеет в виду переживание или ощущение текущего момента. Это «каково это» — быть вами прямо сейчас. Когда вы чувствуете боль, видите красный цвет или слышите звук — это и есть experience. Английское слово experience здесь синонимично слову feeling или sensation.
Но в русском языке слово «опыт» тащит за собой совершенно другой шлейф коннотаций. Для русского уха «опыт» — это накопленный багаж знаний, навыки, прошлое. Мы говорим: «опытный спортсмен» или «жизненный опыт». Опыт — это то, что приобретается со временем.
В итоге, когда студент или интересующийся читает в русском переводе про «сознательный опыт», в его голове возникает картина некоего мудреца, который сидит и рефлексирует над своим прошлым, или робота, который накопил базу данных. Тогда как в оригинале имеется в виду нечто гораздо более простое и фундаментальное: сам факт наличия субъективного ощущения здесь и сейчас.
Младенец, который впервые чувствует боль от укола, не имеет никакого «опыта» (в русском смысле слова — у него нет стажа), но он обладает conscious experience (в английском смысле — он испытывает боль).
Какой перевод был бы правильным?
Вместо «сознательного опыта» гораздо точнее и честнее переводить этот термин как:
1. «Сознательное переживание» (наиболее академичный и точный вариант).
2. «Субъективное ощущение» или «феноменальное ощущение».
3. В некоторых контекстах — просто «осознанное чувствование».
Именно «переживание» передает процессуальность и субъективность момента. Мы не «имеем опыт боли», мы «переживаем боль».
👍5❤1💯1
Учёные работают над тем, чтобы вернуть людям с ампутациями и травмами нервов не только движение, но и осязание, ведь без чувствительности протезы часто воспринимаются как чужой инструмент и от них отказываются.
В обзоре сравниваются разные способы восстановления ощущений — от пересадки тканей до электронных имплантов, вживлённых в нерв, а также обсуждается, почему чувство положения тела (проприоцепция) восстановить сложнее всего.
Главная цель — создать такие умные интерфейсы, которые позволят человеку не просто «ходить» с протезом, а снова чувствовать и контролировать его как часть себя.
https://advanced.onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1002/adma.74815
В обзоре сравниваются разные способы восстановления ощущений — от пересадки тканей до электронных имплантов, вживлённых в нерв, а также обсуждается, почему чувство положения тела (проприоцепция) восстановить сложнее всего.
Главная цель — создать такие умные интерфейсы, которые позволят человеку не просто «ходить» с протезом, а снова чувствовать и контролировать его как часть себя.
https://advanced.onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1002/adma.74815
The Advanced Portfolio
Bioengineered Interfaces for Peripheral Nerve Sensory Restoration
Half of amputees abandon their prosthetics for lack of feeling. This review charts the full path from peripheral nerve injury to restored sensation, through surgical, regenerative, noninvasive, and i...
👍2
Forwarded from Sergei Shishkin
Это утверждение было мейнстримом совсем недавно. Когда я был студентом биофака МГУ, одна преподавательница заставляла нас на основании такого рода представлений весьма зверски мучить лягушек без наркоза. Это, правда, конец 80х, такого уже давно там нет. Где-то в середине 90х тогдашний завкафедрой высшей нервной деятельности биофака МГУ Шульговский очень уверенно говорил об отсутствии сознания у животных в разных выступлениях.
Процесс против Дэвида Феррье (полное наименование дела — Regina v. Ferrier) состоялся в ноябре 1881 года в полицейском суде на Боу-стрит в Лондоне. Разбирательство касалось предполагаемого нарушения «Акта о жестокости к животным» 1876 года (Cruelty to Animals Act, 1876, 39 & 40 Vict. c. 77).
Предметом обвинения являлись действия Феррье на Международном медицинском конгрессе в Лондоне, где он демонстрировал опыты на обезьянах, включая животных с хирургически вызванными поражениями мозга и электрическую стимуляцию коры головного мозга. Инициатором преследования выступило Викторианское общество защиты животных, ключевую роль в котором играла Фрэнсис Пауэр Кобб.
Для понимания дела необходимо учитывать положения названного акта. Закон устанавливал обязательное лицензирование экспериментов на животных. Секция 3 определяла эксперимент как процедуру, «рассчитанную на причинение боли» («calculated to give pain»), и прямо запрещала проведение таковых без лицензии государственного секретаря. Кроме того, секция 12 содержала запрет на публичные демонстрации: «Ничто в настоящем Акте не должно толковаться как разрешающее проведение экспериментов в местах, доступных для широкой публики» («Nothing in this Act shall be construed to authorise the performance of experiments in places open to the general public»). Наконец, секция 3 предусматривала, что животное должно находиться под воздействием анестезии, достаточной для предотвращения болевых ощущений, если только наличие боли не противоречит целям эксперимента и не выдано специальное разрешение (сертификат).
Обвинение утверждало, что Феррье не имел лицензии, проводил процедуры без анестезии и действовал публично. Защита, в свою очередь, использовала два аргумента. Во-первых, указывалось, что манипуляции на ткани мозга не вызывают болевых ощущений, поскольку мозговое вещество лишено ноцицепторов. Во-вторых, защита настаивала, что действия Феррье не подпадали под определение эксперимента в смысле секции 3, поскольку представляли собой не проведение нового опыта, а иллюстрацию ранее полученных результатов. Демонстрация ранее оперированных животных, согласно этой позиции, не является «процедурой, рассчитанной на причинение боли».
Судья принял аргументы защиты. Дело было прекращено. В решении было отмечено, что представленные доказательства не позволяют установить факт нарушения секции 3, поскольку не было доказано, что в момент демонстрации животному причинялась боль. Также суд счёл, что показ результатов эксперимента не тождественен проведению эксперимента как такового.
Практическое значение дела Феррье заключалось в выявлении ограничений правоприменения акта 1876 года. Поскольку закон связывал наступление ответственности с фактом причинения боли, а болевые ощущения не могли быть зафиксированы постфактум без присутствия инспектора, привлечение исследователей к ответственности становилось крайне затруднительным. Процесс также закрепил разграничение между регулируемой экспериментальной процедурой и нерегулируемой демонстрацией её результатов, что снижало риски для учёных, выступающих перед коллегами. Для антививисекционного движения исход дела стал примером неэффективности судебного преследования, после чего основные усилия были перенесены в сферу законодательных реформ и общественной агитации.
Предметом обвинения являлись действия Феррье на Международном медицинском конгрессе в Лондоне, где он демонстрировал опыты на обезьянах, включая животных с хирургически вызванными поражениями мозга и электрическую стимуляцию коры головного мозга. Инициатором преследования выступило Викторианское общество защиты животных, ключевую роль в котором играла Фрэнсис Пауэр Кобб.
Для понимания дела необходимо учитывать положения названного акта. Закон устанавливал обязательное лицензирование экспериментов на животных. Секция 3 определяла эксперимент как процедуру, «рассчитанную на причинение боли» («calculated to give pain»), и прямо запрещала проведение таковых без лицензии государственного секретаря. Кроме того, секция 12 содержала запрет на публичные демонстрации: «Ничто в настоящем Акте не должно толковаться как разрешающее проведение экспериментов в местах, доступных для широкой публики» («Nothing in this Act shall be construed to authorise the performance of experiments in places open to the general public»). Наконец, секция 3 предусматривала, что животное должно находиться под воздействием анестезии, достаточной для предотвращения болевых ощущений, если только наличие боли не противоречит целям эксперимента и не выдано специальное разрешение (сертификат).
Обвинение утверждало, что Феррье не имел лицензии, проводил процедуры без анестезии и действовал публично. Защита, в свою очередь, использовала два аргумента. Во-первых, указывалось, что манипуляции на ткани мозга не вызывают болевых ощущений, поскольку мозговое вещество лишено ноцицепторов. Во-вторых, защита настаивала, что действия Феррье не подпадали под определение эксперимента в смысле секции 3, поскольку представляли собой не проведение нового опыта, а иллюстрацию ранее полученных результатов. Демонстрация ранее оперированных животных, согласно этой позиции, не является «процедурой, рассчитанной на причинение боли».
Судья принял аргументы защиты. Дело было прекращено. В решении было отмечено, что представленные доказательства не позволяют установить факт нарушения секции 3, поскольку не было доказано, что в момент демонстрации животному причинялась боль. Также суд счёл, что показ результатов эксперимента не тождественен проведению эксперимента как такового.
Практическое значение дела Феррье заключалось в выявлении ограничений правоприменения акта 1876 года. Поскольку закон связывал наступление ответственности с фактом причинения боли, а болевые ощущения не могли быть зафиксированы постфактум без присутствия инспектора, привлечение исследователей к ответственности становилось крайне затруднительным. Процесс также закрепил разграничение между регулируемой экспериментальной процедурой и нерегулируемой демонстрацией её результатов, что снижало риски для учёных, выступающих перед коллегами. Для антививисекционного движения исход дела стал примером неэффективности судебного преследования, после чего основные усилия были перенесены в сферу законодательных реформ и общественной агитации.
👍2
Учёные попробовали лечить аутизм у взрослых с помощью неинвазивной стимуляции мозга, но пока не поняли, какой участок мозга и как именно нужно стимулировать, потому что результаты у всех получаются разными. Авторы обзора предлагают в будущем подбирать метод воздействия индивидуально для каждого пациента.
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38696602/
Это относится вот к этому посту:
https://t.me/augmented_brain/16217
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38696602/
Это относится вот к этому посту:
https://t.me/augmented_brain/16217
Дэвид Чалмерс стал знаменит благодаря термину «трудная проблема сознания». Эту формулировку знают даже далёкие от философии люди.
Однако мало кто помнит, что за этой формулировкой сразу последовало бредоподобное умничанье, вызывающее лишь недоумение.
Чалмерс предложил, что сознательные переживания являются фундаментальной составляющей мироздания, чем-то вроде массы или заряда:
«Я предлагаю, чтобы теория сознания принимала переживаемое как фундаментальное. Мы знаем, что теория сознания требует добавления чего-то фундаментального в нашу онтологию, поскольку всё в физической теории совместимо с отсутствием сознания».
Звучит наукообразно для разинувшего уши читателя, но это означает лишь введения новой сущности. Точнее, разумеется, старой, давно известной — души.
Чалмерс заявляет, что «редуктивное объяснение» (это бессмысленный жаргон, который любят философы) провалилось, но вместо того чтобы искать его научные альтернативы, он предлагает расширить онтологию:
«Если мы принимаем опыт как фундаментальный, то можем заняться построением теории опыта».
Это явная демагогия — если не можем объяснить явление через известное, объявим само явление элементом реальности.
Чалмерс даже пытается провести параллель с Максвеллом, который ввёл электромагнитное поле как новую фундаментальную сущность, но здесь есть принципиальная разница. Максвелл не просто постулировал новую сущность, он дал ей математическое описание, предсказал новые наблюдаемые эффекты и указал, как их измерить.
Чалмерс, естественно, не предлагает ничего подобного — ни формализма, ни предсказаний, ни способа проверки.
Он называет свою позицию «натуралистическим дуализмом», подчёркивая, что в ней нет «ничего особенно духовного или мистического». Но именно это и вызывает главный вопрос: чем такая позиция отличается от откровенного витализма или от ссылки на божественное вмешательство, если она не даёт никакой проверяемой модели.
«Нередуктивная теория опыта добавит новые принципы к базовым законам природы. Эти базовые принципы в конечном счёте будут нести объяснительную нагрузку в теории сознания», — пишет Чалмерс.
Но что это за принципы? Как они соотносятся с известными физическими взаимодействиями? Ответа нет, есть только обещание, что когда-нибудь такие принципы будут найдены.
Чалмерс готов принимать ненаблюдаемое и неверифицируемое за основу научной теории:
«Такие теории всегда будут сохранять элемент спекуляции, отсутствующий в других научных теориях, из-за невозможности убедительных интерсубъективных экспериментальных проверок».
Иными словами, нам предлагают построить теорию, которую в принципе нельзя проверить, но при этом считать её частью естественнонаучной картины мира. Это не наука, а метафизика в ее худшем виде.
Чалмерс пытается оправдать этот ход ссылкой на то, что физика тоже принимает некоторые сущности как фундаментальные:
«Ничто в физике не говорит нам, почему изначально существует материя, но мы не ставим это в упрёк теориям материи».
Однако фундаментальные сущности физики дают количественные предсказания. Субъективное переживание же, если его объявить фундаментальным, остаётся данностью, доступной только от первого лица. Нет ни одного способа измерить его величину, сравнить интенсивность или связать с физическими параметрами в виде, допускающем фальсификацию по Попперу:
«Все мы имеем доступ к богатому источнику данных в нашем собственном случае».
Интроспекция не является интерсубъективным методом. Строить на ней фундаментальную теорию, претендующую на статус естественнонаучной, — значит отказаться от научного принципа объективности.
Когда Чалмерс говорит, что «фундаментальные законы природы являются частью базовой мебели мира» и что принципы простоты и красоты должны руководить и теорией сознания, это звучит поэтично. Но за этой поэзией нет содержания.
Гениальные идеи Чалмерса, несмотря на кажущуюся академическую респектабельность, являются лишь детской фантазией.
https://consc.net/papers/facing.pdf
Однако мало кто помнит, что за этой формулировкой сразу последовало бредоподобное умничанье, вызывающее лишь недоумение.
Чалмерс предложил, что сознательные переживания являются фундаментальной составляющей мироздания, чем-то вроде массы или заряда:
«Я предлагаю, чтобы теория сознания принимала переживаемое как фундаментальное. Мы знаем, что теория сознания требует добавления чего-то фундаментального в нашу онтологию, поскольку всё в физической теории совместимо с отсутствием сознания».
Звучит наукообразно для разинувшего уши читателя, но это означает лишь введения новой сущности. Точнее, разумеется, старой, давно известной — души.
Чалмерс заявляет, что «редуктивное объяснение» (это бессмысленный жаргон, который любят философы) провалилось, но вместо того чтобы искать его научные альтернативы, он предлагает расширить онтологию:
«Если мы принимаем опыт как фундаментальный, то можем заняться построением теории опыта».
Это явная демагогия — если не можем объяснить явление через известное, объявим само явление элементом реальности.
Чалмерс даже пытается провести параллель с Максвеллом, который ввёл электромагнитное поле как новую фундаментальную сущность, но здесь есть принципиальная разница. Максвелл не просто постулировал новую сущность, он дал ей математическое описание, предсказал новые наблюдаемые эффекты и указал, как их измерить.
Чалмерс, естественно, не предлагает ничего подобного — ни формализма, ни предсказаний, ни способа проверки.
Он называет свою позицию «натуралистическим дуализмом», подчёркивая, что в ней нет «ничего особенно духовного или мистического». Но именно это и вызывает главный вопрос: чем такая позиция отличается от откровенного витализма или от ссылки на божественное вмешательство, если она не даёт никакой проверяемой модели.
«Нередуктивная теория опыта добавит новые принципы к базовым законам природы. Эти базовые принципы в конечном счёте будут нести объяснительную нагрузку в теории сознания», — пишет Чалмерс.
Но что это за принципы? Как они соотносятся с известными физическими взаимодействиями? Ответа нет, есть только обещание, что когда-нибудь такие принципы будут найдены.
Чалмерс готов принимать ненаблюдаемое и неверифицируемое за основу научной теории:
«Такие теории всегда будут сохранять элемент спекуляции, отсутствующий в других научных теориях, из-за невозможности убедительных интерсубъективных экспериментальных проверок».
Иными словами, нам предлагают построить теорию, которую в принципе нельзя проверить, но при этом считать её частью естественнонаучной картины мира. Это не наука, а метафизика в ее худшем виде.
Чалмерс пытается оправдать этот ход ссылкой на то, что физика тоже принимает некоторые сущности как фундаментальные:
«Ничто в физике не говорит нам, почему изначально существует материя, но мы не ставим это в упрёк теориям материи».
Однако фундаментальные сущности физики дают количественные предсказания. Субъективное переживание же, если его объявить фундаментальным, остаётся данностью, доступной только от первого лица. Нет ни одного способа измерить его величину, сравнить интенсивность или связать с физическими параметрами в виде, допускающем фальсификацию по Попперу:
«Все мы имеем доступ к богатому источнику данных в нашем собственном случае».
Интроспекция не является интерсубъективным методом. Строить на ней фундаментальную теорию, претендующую на статус естественнонаучной, — значит отказаться от научного принципа объективности.
Когда Чалмерс говорит, что «фундаментальные законы природы являются частью базовой мебели мира» и что принципы простоты и красоты должны руководить и теорией сознания, это звучит поэтично. Но за этой поэзией нет содержания.
Гениальные идеи Чалмерса, несмотря на кажущуюся академическую респектабельность, являются лишь детской фантазией.
https://consc.net/papers/facing.pdf
❤3
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Из рубрики «Ошибки Виленской»
5 самых крутых композиторов: 1) Бах, 2) Моцарт, 3) Шуберт, 4) Шостакович.
Вот, кстати, правильный ответ:
https://youtu.be/w9Aj_-t0gRM?si=T2J5Y0DsUpfYQ4Qp
Точнее, вот:
https://youtu.be/RyHYzSta-2k?si=8zmH1s6hZ1A4L9vs
#ошибкивиленской
5 самых крутых композиторов: 1) Бах, 2) Моцарт, 3) Шуберт, 4) Шостакович.
Вот, кстати, правильный ответ:
https://youtu.be/w9Aj_-t0gRM?si=T2J5Y0DsUpfYQ4Qp
Точнее, вот:
https://youtu.be/RyHYzSta-2k?si=8zmH1s6hZ1A4L9vs
#ошибкивиленской
Forwarded from Sci-Hub
levitin2009.pdf
265.8 KB
Levitin, D. J., & Tirovolas, A. K. (2009). Current Advances in the Cognitive Neuroscience of Music. Annals of the New York Academy of Sciences, 1156(1), 211–231. Portico. https://doi.org/10.1111/j.1749-6632.2009.04417.x
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Существует мнение, что с годами человек, типа, умнеет. Прошло 30 лет. И что же? Есть ли какие-то изменения? Нет. Все тот же бред для дураков.
См. https://t.me/augmented_brain/16272
См. https://t.me/augmented_brain/16272
❤1
Антирейтинг экспертов по сознанию.
Здесь Чалмерс у меня безусловно на первом месте в силу следующих причин:
1) Выдвинул глупейшую теорию, которая вторична во всех отношениях — от базового аргумента Лейбница до его же монад и т.п.
2) Никогда не говорит ничего умного.
3) Не умнеет.
#антирейтингсознания
Здесь Чалмерс у меня безусловно на первом месте в силу следующих причин:
1) Выдвинул глупейшую теорию, которая вторична во всех отношениях — от базового аргумента Лейбница до его же монад и т.п.
2) Никогда не говорит ничего умного.
3) Не умнеет.
#антирейтингсознания
😭2👍1
Рейтинг экспертов по сознанию (не путать с антирейтингом).
Здесь я на первое место поставил бы Константина Анохина. Резоны:
1) Придерживается мейнстрима, не какой-то маргинальщины.
2) Старается развивать эту тему гармонично, по всем направлениям.
3) Разумен, критичен.
#рейтингсознания
#анохин
Здесь я на первое место поставил бы Константина Анохина. Резоны:
1) Придерживается мейнстрима, не какой-то маргинальщины.
2) Старается развивать эту тему гармонично, по всем направлениям.
3) Разумен, критичен.
#рейтингсознания
#анохин
🔥5❤🔥4❤2
Из рубрики «Листая старые страницы»
Эта работа началась с вопроса: что произойдёт, если несколько мозгов объединить в одну вычислительную систему?
В те времена под такие исследования гранты не давались. Поэтому нужно было исходить из уже имеющихся в лаборатории ресурсов. У нас обезьяны через нейроинтерфейс управляли виртуальной рукой на плоском экране.
Я подумал: оставим эту же парадигму, но подключим к интерфейсу несколько обезьян, точнее, их мозгов. Получится мозгосеть. Основную экспериментальную работу выполнил Арджун Рамакришнан.
Итак, мы решили проверить, способны ли два или три мозга приматов совместно управлять одним устройством.
Для эксперимента использовали макак-резусов с хронически имплантированными электродами в моторной и коре. Одновременно записывали активность от 570 до 783 нейронов. Каждая обезьяна сидела в отдельной комнате, смотрела на экран и старалась попадать виртуальной рукой из центра в цель.
Первый эксперимент был самым простым. Две обезьяны управляли двумерным движением, и мозг каждой вносил равный вклад в обе координаты — по пятьдесят процентов. По мере тренировок мы наблюдали, как активация мозгов становится более согласованной.
Во втором эксперименте одна обезьяна контролировала только горизонтальное движение, другая — только вертикальное. Цели появлялись по диагонали. Поэтому требовалась согласованная работа обоих животных.
В начале обучения мозг каждой обезьяны содержал информацию о движении по обеим осям. Но со временем происходила специализация: нейроны лучше представляли ту ось, которой животное реально управляло.
Третий эксперимент включал трёх обезьян. Мы разбили трёхмерную задачу на три двумерные подзадачи. Каждая обезьяна видела проекцию трёхмерного пространства — либо XY, либо YZ, либо XZ — и работала в своей плоскости. Вместе они управляли движением в полном трёхмерном пространстве. Каждая ось контролировалась парой обезьян, их сигналы усреднялись.
За одиннадцать сессий точность значительно выросла. Система оказалась устойчивой к сбоям. Если одна обезьяна переставала работать, оставшаяся пара компенсировала это. Животные учились работать как единая система, а не как набор независимых исполнителей.
Это означало то, что мозг примата способен включиться в распределённую систему, где общая цель достигается коллективными усилиями. Это не мистическое «слияние сознаний», а пример того, как нейронные сигналы разных особей могут быть объединены.
Наша работа — только начало. Предстоит многое проверить. Но тот факт, что несколько мозгов могут функционировать как одна вычислительная сеть, заставляет задуматься о новых возможностях коллективного действия.
https://www.nature.com/articles/srep10767.pdf
#листаястарыестраницы
Эта работа началась с вопроса: что произойдёт, если несколько мозгов объединить в одну вычислительную систему?
В те времена под такие исследования гранты не давались. Поэтому нужно было исходить из уже имеющихся в лаборатории ресурсов. У нас обезьяны через нейроинтерфейс управляли виртуальной рукой на плоском экране.
Я подумал: оставим эту же парадигму, но подключим к интерфейсу несколько обезьян, точнее, их мозгов. Получится мозгосеть. Основную экспериментальную работу выполнил Арджун Рамакришнан.
Итак, мы решили проверить, способны ли два или три мозга приматов совместно управлять одним устройством.
Для эксперимента использовали макак-резусов с хронически имплантированными электродами в моторной и коре. Одновременно записывали активность от 570 до 783 нейронов. Каждая обезьяна сидела в отдельной комнате, смотрела на экран и старалась попадать виртуальной рукой из центра в цель.
Первый эксперимент был самым простым. Две обезьяны управляли двумерным движением, и мозг каждой вносил равный вклад в обе координаты — по пятьдесят процентов. По мере тренировок мы наблюдали, как активация мозгов становится более согласованной.
Во втором эксперименте одна обезьяна контролировала только горизонтальное движение, другая — только вертикальное. Цели появлялись по диагонали. Поэтому требовалась согласованная работа обоих животных.
В начале обучения мозг каждой обезьяны содержал информацию о движении по обеим осям. Но со временем происходила специализация: нейроны лучше представляли ту ось, которой животное реально управляло.
Третий эксперимент включал трёх обезьян. Мы разбили трёхмерную задачу на три двумерные подзадачи. Каждая обезьяна видела проекцию трёхмерного пространства — либо XY, либо YZ, либо XZ — и работала в своей плоскости. Вместе они управляли движением в полном трёхмерном пространстве. Каждая ось контролировалась парой обезьян, их сигналы усреднялись.
За одиннадцать сессий точность значительно выросла. Система оказалась устойчивой к сбоям. Если одна обезьяна переставала работать, оставшаяся пара компенсировала это. Животные учились работать как единая система, а не как набор независимых исполнителей.
Это означало то, что мозг примата способен включиться в распределённую систему, где общая цель достигается коллективными усилиями. Это не мистическое «слияние сознаний», а пример того, как нейронные сигналы разных особей могут быть объединены.
Наша работа — только начало. Предстоит многое проверить. Но тот факт, что несколько мозгов могут функционировать как одна вычислительная сеть, заставляет задуматься о новых возможностях коллективного действия.
https://www.nature.com/articles/srep10767.pdf
#листаястарыестраницы
🔥10❤4