Результаты конкурса нейропрофилирования

Трио научных журналистов

Твердая мозговая оболочка — дура. И как делать молекулы.

Маленькая жизнь

Принудительный бис

Финал: Виктория Ефимова, Вадим Донау и Борис Бирман

Поют все

Сознание животных, или корпоратив «Летучая мышь»

Популярность темы сознания животных растет как на дрожжах. Оно и понятно: философам и когнитивистам нужно новое поле для игр, а тут такое раздолье. На волне энтузиазма сообщество даже родило коллективную декларацию: «мировое сообщество, обрати внимание на серьезную проблему».

Обратить внимание здесь нужно в первую очередь на самих изучателей сознания и, желательно, подкинуть им грантов.

Но в этом стройном хоре мешает (или помогает — тут уж как посмотреть) одна старая знакомая. Речь о великой и ужасной летучей мыши Томаса Нагеля — той самой, которую все, кому не лень, затаскали до дыр и на которую ссылаются с упорством, достойным лучшего применения.

Казалось бы, та самая мышь должна была всем доказать, что изучать сознание бесполезно, ибо субъективный опыт непостижим. А Дэвид Чалмерс вообще долгие годы намекал, что «трудная проблема» сознания не решается в принципе.

Но нет. Изучают. И с огромным энтузиазмом. На сцену выходят нейрофизиологи, которые десятилетиями ковырялись в мозгах разных букашек.

Возникает комичная ситуация: философы делают вид, что кто-то в науке до сих пор яростно отрицает наличие сознания у животных. Мол, «смотрите, мы боремся с картезианством!».

Простите, но Декарт отрицал это очень давно. С тех пор мозги братьев наших меньших исследованы вдоль и поперек, и ни один исследователь в здравом уме не станет утверждать, что собака или ворона — это бездушный автомат.

Какие же «доказательства» в новой, серьезной теме? Если отбросить пафос, то под вывеской «сознание у животных» нам предъявляют отчеты о поведенческих экспериментах. Животное нажало на рычаг, запомнило последовательность, проявило сообразительность. Ок, звери умные. Но какое отношение дрессировка и решение задач на сообразительность имеют к феноменальному опыту (квалиа) и субъективному «я»?

В сухом остатке — полнейший кризис жанра. Одни подписывают письма счастья, другие меряют интеллект осьминогов, но при этом все повторяют как заклинание, что невозможно понять, каково это — быть летучей мышью.

Лингвистическая ловушка, в которую попала русская философия: «conscious experience» — это не «опыт»

Есть одна досадная терминологическая ошибка, которая сильно исказила понимание аналитической философии сознания в русскоязычном пространстве. Речь о переводе термина “conscious experience” как «сознательный опыт».

Казалось бы, калька точная. Но когда английский философ (или когнитивист) говорит “conscious experience”, он имеет в виду переживание или ощущение текущего момента. Это «каково это» — быть вами прямо сейчас. Когда вы чувствуете боль, видите красный цвет или слышите звук — это и есть experience. Английское слово experience здесь синонимично слову feeling или sensation.

Но в русском языке слово «опыт» тащит за собой совершенно другой шлейф коннотаций. Для русского уха «опыт» — это накопленный багаж знаний, навыки, прошлое. Мы говорим: «опытный спортсмен» или «жизненный опыт». Опыт — это то, что приобретается со временем.

В итоге, когда студент или интересующийся читает в русском переводе про «сознательный опыт», в его голове возникает картина некоего мудреца, который сидит и рефлексирует над своим прошлым, или робота, который накопил базу данных. Тогда как в оригинале имеется в виду нечто гораздо более простое и фундаментальное: сам факт наличия субъективного ощущения здесь и сейчас.

Младенец, который впервые чувствует боль от укола, не имеет никакого «опыта» (в русском смысле слова — у него нет стажа), но он обладает conscious experience (в английском смысле — он испытывает боль).

Какой перевод был бы правильным?

Вместо «сознательного опыта» гораздо точнее и честнее переводить этот термин как:

1. «Сознательное переживание» (наиболее академичный и точный вариант).
2. «Субъективное ощущение» или «феноменальное ощущение».
3. В некоторых контекстах — просто «осознанное чувствование».

Именно «переживание» передает процессуальность и субъективность момента. Мы не «имеем опыт боли», мы «переживаем боль».

Учёные работают над тем, чтобы вернуть людям с ампутациями и травмами нервов не только движение, но и осязание, ведь без чувствительности протезы часто воспринимаются как чужой инструмент и от них отказываются.

В обзоре сравниваются разные способы восстановления ощущений — от пересадки тканей до электронных имплантов, вживлённых в нерв, а также обсуждается, почему чувство положения тела (проприоцепция) восстановить сложнее всего.

Главная цель — создать такие умные интерфейсы, которые позволят человеку не просто «ходить» с протезом, а снова чувствовать и контролировать его как часть себя.

https://advanced.onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1002/adma.74815

Это утверждение было мейнстримом совсем недавно. Когда я был студентом биофака МГУ, одна преподавательница заставляла нас на основании такого рода представлений весьма зверски мучить лягушек без наркоза. Это, правда, конец 80х, такого уже давно там нет. Где-то в середине 90х тогдашний завкафедрой высшей нервной деятельности биофака МГУ Шульговский очень уверенно говорил об отсутствии сознания у животных в разных выступлениях.

Процесс против Дэвида Феррье (полное наименование дела — Regina v. Ferrier) состоялся в ноябре 1881 года в полицейском суде на Боу-стрит в Лондоне. Разбирательство касалось предполагаемого нарушения «Акта о жестокости к животным» 1876 года (Cruelty to Animals Act, 1876, 39 & 40 Vict. c. 77).

Предметом обвинения являлись действия Феррье на Международном медицинском конгрессе в Лондоне, где он демонстрировал опыты на обезьянах, включая животных с хирургически вызванными поражениями мозга и электрическую стимуляцию коры головного мозга. Инициатором преследования выступило Викторианское общество защиты животных, ключевую роль в котором играла Фрэнсис Пауэр Кобб.

Для понимания дела необходимо учитывать положения названного акта. Закон устанавливал обязательное лицензирование экспериментов на животных. Секция 3 определяла эксперимент как процедуру, «рассчитанную на причинение боли» («calculated to give pain»), и прямо запрещала проведение таковых без лицензии государственного секретаря. Кроме того, секция 12 содержала запрет на публичные демонстрации: «Ничто в настоящем Акте не должно толковаться как разрешающее проведение экспериментов в местах, доступных для широкой публики» («Nothing in this Act shall be construed to authorise the performance of experiments in places open to the general public»). Наконец, секция 3 предусматривала, что животное должно находиться под воздействием анестезии, достаточной для предотвращения болевых ощущений, если только наличие боли не противоречит целям эксперимента и не выдано специальное разрешение (сертификат).

Обвинение утверждало, что Феррье не имел лицензии, проводил процедуры без анестезии и действовал публично. Защита, в свою очередь, использовала два аргумента. Во-первых, указывалось, что манипуляции на ткани мозга не вызывают болевых ощущений, поскольку мозговое вещество лишено ноцицепторов. Во-вторых, защита настаивала, что действия Феррье не подпадали под определение эксперимента в смысле секции 3, поскольку представляли собой не проведение нового опыта, а иллюстрацию ранее полученных результатов. Демонстрация ранее оперированных животных, согласно этой позиции, не является «процедурой, рассчитанной на причинение боли».

Судья принял аргументы защиты. Дело было прекращено. В решении было отмечено, что представленные доказательства не позволяют установить факт нарушения секции 3, поскольку не было доказано, что в момент демонстрации животному причинялась боль. Также суд счёл, что показ результатов эксперимента не тождественен проведению эксперимента как такового.

Практическое значение дела Феррье заключалось в выявлении ограничений правоприменения акта 1876 года. Поскольку закон связывал наступление ответственности с фактом причинения боли, а болевые ощущения не могли быть зафиксированы постфактум без присутствия инспектора, привлечение исследователей к ответственности становилось крайне затруднительным. Процесс также закрепил разграничение между регулируемой экспериментальной процедурой и нерегулируемой демонстрацией её результатов, что снижало риски для учёных, выступающих перед коллегами. Для антививисекционного движения исход дела стал примером неэффективности судебного преследования, после чего основные усилия были перенесены в сферу законодательных реформ и общественной агитации.