Коротко о обоях автора:

Песнь вольного крыла: Хроника одного полёта

Часть 1. Сон в золотой скорлупе

Мир мой ограничен хрупким сводом,
Белой гладкой чашей из тепла.
Здесь, укрытый маминым крылом,
Я не знал ни зимы, ни зла.
Я дремал под тихий шёпот ветра,
Слушал, как поёт далёкий лес,
И казалось — до рассвета вечность,
Полная мерцающих чудес.
В темноте уютной и безмолвной
Формировался мой несмелый путь,
Я выдыхал покой глубокий, сонный,
Не боясь дождей и зимних вьюг.
Но внутри жила шальная искра,
Что звала подняться и расти.
Мир за стеной рокотал так близко,
Обещая солнце впереди.
Я набирался сил, упрямый самый,
И ударил клювом по стене.
"Потерпи, малыш, — шептала мама, —
Скоро ты окажешься вовне".
Трещинка пошла по белой крыше,
Яркий луч прорезал темноту.
Я вздохнул — сильнее, глубже, выше —
И шагнул в земную красоту.

Часть 2. Шаг в огромный мир

Мир открылся шумным и зелёным,
Запахами липы и сосны.
Я лежал, пушистый и смущённый,
Посреди поющей вышины.
Каждый лист казался мне гигантом,
Каждый жук — загадкой вековой,
А роса — чистейшим бриллиантом,
Что сверкает утренней порой.
Мама приносила на рассвете
Капли сладкой дождевой воды,
И качал гнездо весенний ветер,
Заметая прошлые следы.
Я рос быстро, перья крепли, крепли,
Одевая плечи в серый шёлк.
И в лучах, что в хвойных ветках слепли,
Я шептал: "Мой час уже пришёл".
Я вставал на край своей обители,
Глядя вниз, где колыхалась тень.
Крылья трепетали, как у бабочки,
В предвкушении полёта в новый день.
Мир манил прохладой и простором,
Горизонт сиял, лазурью смыт.
Я дышал весенним разговором,
Зная: я не буду здесь забыт.

Часть 3. Сила ветра

Шаг за край! Земля метнулась к небу,
Сердце сжалось в крошечный комок.
Но инстинкт, послушный воле ветра,
Вдруг раскрыл крыло — и я взлетел!
Я поймал уютную прохладу,
Оттолкнулся от пустой волны,
И забыл про страхи, про боль и про преграды,
Став свободным сыном высоты.
Выше сосен, выше старой крыши,
Где остался мой уютный дом!
Я лечу и небо меня слышит,
Овевая ласковым крылом.
Этот миг — слияние с стихией,
Где послушен каждый взмах пера.
Все дороги мира, все стихии
Мне открылись прямо из утра.
Я чертил круги над шумным лугом,
Падал камнем вниз и снова вверх,
Обнимался с тёплым южным другом,
Слушая листвы весёлый смех.
Крылья — это сила и опора,
Что уносит от любой беды.
Я летел над шёпотом озера,
Не боясь глубокой синевы.

Часть 4. Золотая середина

Сладкий сок созревшей спелой вишни,
Игры в брызгах тёплого дождя,
Я пою и этот голос слышен
Вплоть до королевского дворца!
Я купался в солнечных потоках,
Грел на клёне пёстрое крыло,
И в моих восторженных истоках
Было чисто, мирно и светло.
Я качался на упругих ветках,
Слушал сказки старых мудрых трав,
Забывая об обидах редких,
Каждый миг своей душой обняв.
Жизнь бурлила, яркая, как сказка,
Полная тепла и доброты.
Каждый день дарил мне море ласки,
Пряча от холодной пустоты.
Это было время абсолюта,
Где не властны горе и тоска.
Каждая секунда и минута
Были мне легки, как облака.
Я летал, дышал и наслаждался
Каждым тёплым лучиком земли,
И в своей любви не сомневался,
Глядя, как проходят корабли.

Часть 5. Вечный сон

Но всему приходит время тишины.
День погас. Зажглись вдали огни.
Крылья притомились от дорог,
И на землю лёг ночной туман.
Я спустился к мягкому ковру из трав,
Где прохлада нежная легла.
Пусть мой стихнет вольный, звонкий нрав,
Одеялом станет полумгла.
Я ложусь на тёплую траву,
Закрывая сонные глаза.
Я больше не плачу, не зову,
Утекла последняя гроза.
Мой полёт окончен. Я в тепле.
Спи, мой друг. Вокруг покой и сон.
Моя песня эхом на земле
Зазвучит для тех, кто был влюблён

Мир стал, как будто виртуальным,
Сквозь слой стекла я вижу свет,
Мой пульс тревожным, нереальным,
Рисует странный силуэт.
Забыт порядок, в пыль ушли заботы,
И важно лишь дыхание моё.
Сквозь слабость, сквозь немые повороты,
Судьба ведёт незримое шитьё.
Пусть всё вокруг сейчас плывёт в тумане,
И горизонт в глазах привычно сжат,
Я не застряну в этом зыбком плане,
Я жду врачей — они уже спешат.
Вся эта игра — лишь сбой в системе нервной,
И я вернусь, лишь только в тишине
Придёт покой, размеренный и верный,
Вернув сознание к яви и ко мне

"Ночная истерика"

Опять приходит ночь, густая, как смола,
И давит грудь тоска — незримая стена.
Душа кричит, безумным рвётся стоном,
Прикована к своим забытым тронам.
Я в клетке из глухих своих желаний.
Ведь там рассвет, а я... А что я то?..
Один я на один с гнетущей мглой признаний.
Где каждый шорох множит этот дикий страх,
И застывает кровь в испуганных зрачках.
Слеза застывшая, как льдинка на щеке,
Пронзает душу боль, таится в уголке.
И каждый нерв трепещет, будто тонкий лист,
И шепчет ужас мне свой монолог — да он артист.
Темно, как в бездне, и мрак глотает свет,
От внешнего мира спасения нет.
Лишь тени там бродит, их холод обнимет,
И страх, словно змей, моё сознанье сжимает.
О, эта ночь! Мой верный палач,
Мой одинокий, безутешный плач.
И боль не стихает, страх не ослабит ведь хватку,
Я жду рассвет, как редкую отгадку.
Но нет ответа. Там лишь стена немого горя,
И сердце бьётся в этом диком хоре
Из криков боли, слёз и тишины,
В объятьях страшной, тёмной глубины

"Тайная клятва"

Я держу твою руку, как клад, что мне не до конца принадлежит,
Твоя ладонь — мелкая гавань в океане чужой беды.
Там, где свет меркнет и марево памяти тонет,
Стоит портрет, и в стекле — его взгляд, как приказ.
Кого-то он пришёл, изумительный в облаке счастья,
Ушёл, оставив тебе имя, что теперь с ним живёт.
Я дал клятву — тишиной, словом и кровью на чудом гробу,
Поклялся хранить тебя, как долг, что не принадлежит сну.
Ночами я считаю мосты, что ведут в бездну без звёзд,
И мне шепчет демон: "Сбрось этот груз и ты на свободе".
Он карандашом прочертит край, где нутро твоё перестанет болеть,
Он обещает улыбку и конец всех признаний.
Ангел, напротив, пришивая крылья тихо шепнёт: "Помни ты клятву, помни: обещал ему — не себе".
Он держит лампу над твоим покоем, как свечу в окне чужого дома,
И его голос — стальная броня, он жестом остановит меня.
Я прячусь за словами, как за ширмой, и говорю тебе "я здесь",
Но в груди моё сердце — сложенный нож и оно хочет падать.
Твой смех, как колосья под ветром, и я хочу оставить поле,
Тебе быть лёгкой, мне — раствориться в шорохе.
Клятва лежит на мне, как священный камень к ворот храма,
Твоя боль — отражение в зеркале, где я был чужим уже прежде.
Я вижу, как ты ищешь у постели фотокарточку и не можешь
Сказать: "он ушёл", и в этом "не могу" моё приговорённое место.
Демон подносит мне зеркало, где я без имени и веса,
Он шепчет стих о тишине, где тормозят все стрелки обещанья.
Ангел возводит барьер из мелких ожиданий: "Он ждал свободы ",
И в барьере — твой голос, и в голове"будь жив".
Я видел, как ты к губам подносишь его пиджак, как если бы был он,
И в этих жестах — приказы, а в них мой кандал.
Я поклялся умершему жениху: "Не отниму я у неё рассвета",
И вот живу, хотя дыханье уж острее провода будет.
Любовь наша — не только рай, но и берег, где волны бьют корабли;
Ты — корабль, что приземлён к пристани, и я якорь, не просивший воды.
Я хочу сесть у края обрыва и просто отпустить себя в туман,
Но ангел мнёт мне ладонь и говорит:
"Помни: ты обещал ей рассвет"
Демон улыбнётся: "Какая клятва дороже тишины?",
Он гладит мои рёбра, как будто там спрятан костёр.
Ангел же настаивает: "Пусть твоя жизнь — это ответ его памяти,
Пусть даже в мучениях ты станешь мостом".
Кто же я — страж тайны или предатель собственных нервов?
Я люблю тебя — и это слово давит на меня, как камень.
Если же я уйду, то кто прижмёт к себе твой заветный портрет?
Кто будет по утрам заваривать чай, и кто вырвет строки из грусти твоей?
Демон промолвит: "Оставь это, ты устанешь быть ангелом для всех",
Ангел шепчет: "Быть ангелом не значит стереть себя навсегда".
И я блуждаю меж их взглядами, как между зеркал,
Где отражения мои расплывчатые, а ты — свет, что стоит неуязвим.
Я видел, как в пальцах твоих его кольцо — ледяной круг воспоминаний,
Я слышал, как ночью ты говоришь его имя, как молитву на ветру.
Тогда я клялся: "Я не отдам твою память волкам и невзгодам",
И это обещанье — тихая смерть в себе, но и клятва жизни тебе.
Я учусь улыбаться, учусь держать твой рассвет, как чашу,
Учусь быть тем человеком, что стоит между спасеньем и болью.
Демон плачет навзрыд: "Ты... Ты не настоящий герой ",
Ангел тихо расправляет крылья, в их тени скромная победа.
Когда ты спишь, я бреду по комнатам и собираю опять слова,
Сшиваю их нитями, чтоб тебе не было холодно спать.
Я думаю о том, как было бы легко исчезнуть, раствориться в белом,
Но думаю также о своём обещание — и это удержит меня.
Потому что любовь — не только трепет и трон, но и долг перед памятью,
И иногда быть живым — это уже подвиг, пусть из тишины и гнили.
Ты заслуживаешь человека, что не уйдёт, когда тени сгущаются,
И эта мысль мой якорь, и в ней клятва, а в клятве острое звено.
Ангел и демон спорят над моей грудью, как два старых судьи:
Демон рвёт бумаги моей жизни, ангел склеит их по новой.

Они оба знают, что я не идеален: я прошёл через швы и разрывы,
Но есть слово, что светит сквозь трещины: твоё утончённое "будь".
Я держу твою руку, и в этом прикосновении — альтернативы нет,
Твоя боль меня закаляет, как сталь, которой не хватает формы.
Я хочу быть тем, кто всегда придёт, кто не сдастся к ночи,
И если моя жизнь — бой, то я выбираю пашню, а не могилу.
Пусть иногда я поддаюсь желанию исчезнуть, словно дым на ветру,
Пусть иногда демон поёт мне песни с золотым окончанием.
Но ангел возвращает меня в твоё окно, в твой мир, в твою чашу,
И я снова учусь складывать слова, чтоб ты могла их услышать

Ночью снимают маски, словно плащи.
Дневные клятвы и хлопоты тают за горизонтом.
Остаются руки, дыхание и правда.
Мы — без брони, мы — просто мы

"Мама моя"

Она звала меня "зайчик", "солнце" и "лучик",
Расчёсывала меня, когда я ещё не умел сам.
Она варила манку так, будто в ложке был целый мир, и ставила тарелку ко мне — горячую, с улыбкой, каждое новое утро.
Её пальцы — всегда нежные, знают, где у меня болит, и когда коленки обдирались, она рисовала на пластырях корабли.
Я называл её "мама" потому что так выходило само: любовь по привычке, голос, как дом.
В семь лет я тут узнал кое-что, от чего рассыпались слова: "она твоя старшая сестра", "не настоящая мать".
Вдруг мир перестал стоять на месте, слёзы накатили горой,
Мне казалось, это просто слово, как "яблоко" или "дом", но взрослые говорили иначе, да и бумажки шелестели противно.
Я подошёл к ней с этим словом: "так значит ты сестра?.." и она смотрела на меня... Долго. Без слов.
"Да", — сказала она и поцеловала в лоб.
Мне захотелось сказать "мне плевать" — и я сказал это шёпотом...
Мне плевать! ТЫ купала меня! Мне плевать! ТЫ кормила меня!
Мне плевать! ТЫ была рядом всегда!
Та женщина, она... Моя мама? Нет. Мама — сестра

"Часовщик потерянного времени"

В его мастерской пахнет медью, засушенным хмелем и сном,
Где маятник каждый, как пульс под упрямым стеклом.
Здесь солнце ложится на пыль золотой и резной полосой,
И старый часовщик принимает гостей, окружённый немой суетой.
Они со всего городка к нему молча приходят толпой,
Несут свои судьбы в карманах, укрыв их дрожащей рукой.
Приносят приборы, застывшие в разный момент и на разный манер.
Вот этот замер, когда пел соловьям лавандовый сквер,
Когда целовались под ливнем, забыв про простуды и зонт,
И стрелки столкнулись, поклявшись случиться бессмертному чуду.
Владелица плачет: "Оставь их, пускай они вечно стоят!
Запустишь — и счастье исчезает, как этот промокший наряд..."
А следом серебряный брегет приносит седой господин:
"Они встали в полночь, когда я остался один.
Когда её выдох растаял, как дым на холодном окне,
И время застыло, прижавшись к безумной, безмолвной луне.
Запустишь их, мастер — и горе начнёт угасать,
А я не могу эту тонкую, страшную память убить".
Часовщик берет лупу, пинцет и заветный стальной волосок,
Но медлит рука, ощутив этот хрупкий, священный песок.
Ведь время — река, что безжалостно смоет любые следы,
И если заставить крутиться колёса заснувшей звезды,
То боль поутихнет, но смоется память о той теплоте,
Что люди пытаются тщетно сберечь в темноте.
Запустить шестерёнки — вернуть их в изменчивый мир сквозняков,
Лишить их застывших, но тёплых оков.
Там снова придётся стареть, ошибаться, терять и спешить,
И заново каждую стрелку за глупость судить.
Но вечно стоять у могилы аль у цветущей весны —
Это, как спать и смотреть неживые, стеклянные сны.
И мастер вздыхает прохладную, мудрую, старую пыль,
Касается пальцем пружины, сплетая легенду и быль.
Он тихо заводит засов.
Раздаётся негромкий щелчок —
И стрелка шагнула вперёд, совершая послушный прыжок.
"Иди, — шепчет мастер, — не бойся мгновенья терять.
То, что ушло, теперь будет внутри тебя вечно сиять".
А ночью, когда закрывается лавка на ржавый крючок,
И город ложится на правый израненный сном бок,
Среди сотен поющих, бегущих вперёд голосов,
В углу, на витрине, под бархатным чёрным платком,
Стоят одни часики, скрытые вечным, немым сном.
Они не идут. Навсегда замерли на пяти сорока.
И мастер их не починит.
Никогда. Никакая рука

"Безмолвно"

В этой комнате тихо. Другие давно уже спят,
Измеряя часами спокойный и ровный свой вдох.
Мне нельзя закричать, потревожить их мирный обряд,
Хоть внутри меня разрастается мрак.
Я вжимаюсь лицом в одеяло, кусаю рубахуч
Чтобы всхлип не прорвался наружу, не дай бог нарушу покой.
И течёт по вискам безответная горечь моя,
И удушливый ком подступает к груди ледяной.
Одиночество точит мне рёбра, как ржавый клинок,
А в закрытых глазах — вереница ушедших друзей.
Тех, кто просто ушёл, заперев свои души в сундук.
Кто легко отвернулся, забыв про тепло наших дней.
Они живы здоровы, смеются в чужих городах,
Только в их черновиках остался и я.
Это тихая сдача — без криков, на мирных тонах —
Оставляет меня с этой тьмой один на один.
Я глотаю свой плач, пальцы сжав у горла больного,
Жжёт в сердце пожар, и слеза за слезой на постель.
Засыпайте, родные, чужие. Пусть вас не пугает беда,
И пускай не тревожит вас эта пурга.
Завтра надену улыбку и сделаю уверенный шаг.
Только ночью в тиши, эта рана упрямо скулит,
Где рыдать во весь голос — нельзя. Ни за что. И никак

"Противоположности"

В вечной бездне, где время никогда не текло,
Два странных создания встретились вдруг.
Одно было — чистый рассвет и стекло,
Другое ж, как пепел и замкнутый круг.
У них не было пола, земных очертаний,
Ни женской нежности, ни мужской силы рук —
Лишь две вечные вспышки бессмертных желаний,
Забывшие страх возможных разлук.
Одно — тихий ангел небесных высот,
Сотканный ветром и звёздной парчой.
Другое — из бездны, где хаос король,
Дышащий гарью и вечной тоской.
Но потянулись друг к другу сквозь мрак,
Сплетаясь сиянием и пустотой.
Для них перестал существовать всякий знак,
Они просто стали единой мечтой.
Безмолвное счастье бесплотных сердец,
Где касание душ — космический взрыв.
Казалось, у этой любви нет границ,
Она — бесконечный, безумный прилив.
Но мир разделён на жестокий закон:
Свет и Тень не должны сливаться в одно.
Иначе разрушится вечный покой,
И всё опускается в хаос, на дно.
Их стали тянуть в противоположные дали,
Безжалостный космос порвал этот мост.
Ангел летит туда, куда его звали,
Где свет укрывает сияние звёзд.
А демон вернулся в глухую тюрьму,
В холодную бездну упрямых теней.
Им не сойтись никогда, потому
Что рознь их природы сильнее огней.
Осталась лишь память в космической пыли,
Где два существа, позабыв про закон,
Просто мгновение нежно любили,
Слыша двлёкий, потерянный звон.
Безмолвные, чистые, в разных мирах,
Они помнят касание звёздных дорог.
Любовь, что осталась мерцать в небесах,
Где каждый из них — бесконечно один

"Купальская ночь на Кубани"

Степной июль стекает дюже тихо
За сизый яр, где тёмный омут лёг.
Уж отгутарил курень, смолкло лихо,
И люд простой заснул под образок.
А я иду, распутав русы косы,
Сбросив чирики прям на песок,
Где шепчут травы, собирая росы,
И манит степь на тайный огонёк.
Полынь-трава, чертополох да мята —
Сплету венок, чтоб дюже гарным был.
Вода речная, звёздами богата,
Прохладой смоет пыль степных могил.
Зараз тонка, как волос, грань заветна,
Шепчи, камыш, баюкай лебедей...
Я слышу крик — то плачет безответно
Купальской ночью вольный дух глуши.
Пали, костёр! Взлетай шальной искрой,
Кусай упрямо бархатную высь!
Плевать, шо бабы брешут за спиною,
Мол, чернокнижник грех семьи.
Огонь очистит, душу приголубит,
Ожжёт восторгом девичью пяту.
Пускай кликуши шепчут, кто как любит,
А я сегодня славлю высоту!

"Тот кто слева"

У каждого в жизни, за левым плечом,
Пригрелся чертёнок с кошачьим зрачком.
Он крохотный, сонный из пепла и тьмы,
И с ним ещё в детстве играли все мы.
Пока наше правое держит обет,
Где ангел вещает про праведный свет,
На левом — чертёнок, вздыхая впотьмах,
Баюкает он уязвимость и страх.
Он видел, как больно бывало порой,
Когда зажимали мы горло рукой,
Когда уходили былые друзья,
И плакать тогда нам было нельзя.
Чертёнок не спорил, не злился, не выл,
Он просто под курткой нас грел и любил.
Он дул на ладони, лишь бы пальцы согреть,
И тихо мешал нам в тоске умереть.
Он есть у прохожих, у судей и у слуг,
У тех, кто замкнул одиночества круг.
Мы носим приличные маски весь день,
А левое плечико держит ту тень.
Он знает грехи, но не судит за них,
Он делит с тобой твой заглушенный крик.
И если весь мир отвернётся крича —
Почувствуй ж тепло с того левого плеча

Сегодня на моём столе — крокеты. Это не просто закуска. Это — дань традиции, которая берёт начало во французской кухне XVII века. Само слово croquer означает «хрустеть» — и это именно то, что остаётся в памяти после первого укуса.

Я выбрала нежную моцареллу внутри и хрустящую панировку снаружи.

Это — моя версия классики. Не на века, но на этот вечер.

—

✒️ История появления

Первые упоминания о крокетах встречаются ещё в поваренных книгах Франции времён Людовика 14. Их подавали на королевских пирах как изысканное блюдо, которое должно было удивлять — хрустящей корочкой и нежной начинкой.

Но настоящая слава пришла к ним в XIX веке, когда шеф-повар Огюст Эскофье включил их в свои кулинарные сборники. Он усовершенствовал рецепт, добавив соус бешамель, и сделал крокеты частью классической французской гастрономии.

В XX веке они распространились по всему миру — в Голландии стали уличной едой, в Японии превратились в короккэ, в Испании обрели статус тапас