Новый тест Артхива к началу учебного года.
Художники очень ценили своих учителей, с подражания которым начинали свою карьеру. Попробуйте угадать, кто автор приведенных работ: учитель или его ученик?
https://artchive.ru/tests/test:97
Художники очень ценили своих учителей, с подражания которым начинали свою карьеру. Попробуйте угадать, кто автор приведенных работ: учитель или его ученик?
https://artchive.ru/tests/test:97
Картина художника Богданова-Бельского «Устный счет» имеет едва ли не большую известность, чем ее автор. Благодаря заковыристой задачке, изображенной на ней, работа стала хрестоматийным образцом математической головоломки. Многие из тех, кому она попадалась на глаза в процессе обучения арифметическим вычислениям или среди многочисленных юмористических версий полотна, коих в сети предостаточно, порой даже не слышали о ее создателе.
Помимо вышеупомянутого примера, на картине присутствует еще один примечательный момент: фигура школьного учителя. Инородным телом смотрится интеллигент в бабочке и черном фраке среди простых сельских мальчишек. И это неспроста: «Устный счет» посвящен ангелу-хранителю художника Богданова-Бельского, подарившему ему и другим босоногим деревенским сорванцам путевку в жизнь в виде достойного образования – университетскому профессору и потомственному дворянину Сергею Александровичу Рачинскому.
Да и школа, изображенная на холсте, тоже непростая. Построенная на средства Рачинского в его родовом селе Татево, она стала первым российским образовательным учреждением с полным пансионом для детей крестьян. Посчастливилось учиться в ней и самому Богданову-Бельскому.
Годы, проведенные в школе Рачинского, оставили неизгладимый след в душе художника. Практически на протяжении всей жизни он будет с благодарностью и теплотой возвращаться к этой эпохе, посвящая все новые и новые полотна как профессии учителя, так и процессу школьного обучения (1, 2, 3). И немудрено: образовательные методы, да и личность самого Рачинского были ну уж очень выдающимися.
Интересы профессора были чрезвычайно разносторонними, а в какой-то степени и взаимоисключающими. Математик и ботаник, он впервые перевел на русский язык знаменитый труд Чальза Дарвина о происхождении видов. В то же время Рачинский считал, что «первая из практических потребностей русского народа… есть общение с Божеством»; «не к театру тянется крестьянин в поисках искусства, а к церкви, не к газете, а к Божественной книге».
Также он полагал, что тому, кто освоит церковнославянскую грамоту, будут доступны для понимания Данте и Шекспир, а человеку, знакомому с церковными распевами, станут ближе Бетховен и Бах. Более того, Рачинский разработал методику лечения заикания при помощи чтения старославянских текстов и церковного пения.
Поэтому в его школе в обязательную программу входили изучение закона Божиего, толкований Псалтири, а также участие в церковных службах. На картине «Устный счет» эта особенность нашла отражение в виде образа Богоматери с Младенцем, помещенного рядом с грифельной доской.
Но не только на церковную грамоту делал ставку Рачинский. Прогрессивный педагог, разрабатывающий авторские методики преподавания, вел переписку с немецким коллегой Карлом Фолькмаром Стоем и Львом Толстым. Лично преподавал в школе черчение, рисование и живопись.
Но главной страстью Рачинского была математика, на нее и делался упор в обучении. Он создал учебное пособие «1001 задача для устного счета», и задачка на картине Богданова-Бельского из их числа. К слову, подобное задание не могло входить в стандартную программу обучения народных школ, так как та не предусматривала изучение степеней в начальных классах. Но только не в образовательном заведении Рачинского.
Решить данный пример позволяют знания о закономерностях сложения квадратов некоторых двухзначных чисел, названных именем прославленного российского педагога. Так, согласно последовательностям Рачинского, сумма квадратов первых трех чисел на доске будет равна сумме следующих трех. А поскольку в первом и во втором случаях это число составляет 365, то ответ к этой ставшей уже классической задаче чрезвычайно прост – 2.
Помимо вышеупомянутого примера, на картине присутствует еще один примечательный момент: фигура школьного учителя. Инородным телом смотрится интеллигент в бабочке и черном фраке среди простых сельских мальчишек. И это неспроста: «Устный счет» посвящен ангелу-хранителю художника Богданова-Бельского, подарившему ему и другим босоногим деревенским сорванцам путевку в жизнь в виде достойного образования – университетскому профессору и потомственному дворянину Сергею Александровичу Рачинскому.
Да и школа, изображенная на холсте, тоже непростая. Построенная на средства Рачинского в его родовом селе Татево, она стала первым российским образовательным учреждением с полным пансионом для детей крестьян. Посчастливилось учиться в ней и самому Богданову-Бельскому.
Годы, проведенные в школе Рачинского, оставили неизгладимый след в душе художника. Практически на протяжении всей жизни он будет с благодарностью и теплотой возвращаться к этой эпохе, посвящая все новые и новые полотна как профессии учителя, так и процессу школьного обучения (1, 2, 3). И немудрено: образовательные методы, да и личность самого Рачинского были ну уж очень выдающимися.
Интересы профессора были чрезвычайно разносторонними, а в какой-то степени и взаимоисключающими. Математик и ботаник, он впервые перевел на русский язык знаменитый труд Чальза Дарвина о происхождении видов. В то же время Рачинский считал, что «первая из практических потребностей русского народа… есть общение с Божеством»; «не к театру тянется крестьянин в поисках искусства, а к церкви, не к газете, а к Божественной книге».
Также он полагал, что тому, кто освоит церковнославянскую грамоту, будут доступны для понимания Данте и Шекспир, а человеку, знакомому с церковными распевами, станут ближе Бетховен и Бах. Более того, Рачинский разработал методику лечения заикания при помощи чтения старославянских текстов и церковного пения.
Поэтому в его школе в обязательную программу входили изучение закона Божиего, толкований Псалтири, а также участие в церковных службах. На картине «Устный счет» эта особенность нашла отражение в виде образа Богоматери с Младенцем, помещенного рядом с грифельной доской.
Но не только на церковную грамоту делал ставку Рачинский. Прогрессивный педагог, разрабатывающий авторские методики преподавания, вел переписку с немецким коллегой Карлом Фолькмаром Стоем и Львом Толстым. Лично преподавал в школе черчение, рисование и живопись.
Но главной страстью Рачинского была математика, на нее и делался упор в обучении. Он создал учебное пособие «1001 задача для устного счета», и задачка на картине Богданова-Бельского из их числа. К слову, подобное задание не могло входить в стандартную программу обучения народных школ, так как та не предусматривала изучение степеней в начальных классах. Но только не в образовательном заведении Рачинского.
Решить данный пример позволяют знания о закономерностях сложения квадратов некоторых двухзначных чисел, названных именем прославленного российского педагога. Так, согласно последовательностям Рачинского, сумма квадратов первых трех чисел на доске будет равна сумме следующих трех. А поскольку в первом и во втором случаях это число составляет 365, то ответ к этой ставшей уже классической задаче чрезвычайно прост – 2.
Портрет Мусоргского Репин написал за четыре дня: с 14 по 17 марта. Картина создавалась в больнице, куда друзья поместили композитора во время приступа белой горячки. Вся трагедия большого таланта, сгоревшего от нервной болезни и алкоголизма, передана в этом портрете – единственном прижизненном изображении Мусоргского.
Павел Третьяков купил портрет, не видя его, а лишь услышав, что Репин в госпитале пишет больного Мусоргского. Близко знавший и Мусоргского, и Репина критик Владимир Стасов так охарактеризовал эту работу: «Из всех, знавших Мусоргского, не было никого, кто не остался бы в восторге от этого портрета – так он жизнен, так он похож, так он верно и просто передает всю натуру, весь характер, весь внешний облик Мусоргского».
Нужно совсем плохо знать Илью Репина, чтобы предположить, что ему это понравилось. Он был возмущен статьей Стасова, о чем тому и сообщил в письме, уверяя, что она «похожа на рекламу, страдает преувеличенностью и сильным пристрастием».
Особая проникновенность этого портрета обусловлена тем, что меньше всего в своем состоянии Мусоргский мог «позировать». Не имея возможности установить мольберт, Репин просто пристраивался рядом с тяжело больным другом и чуть ли не «на коленке» писал Мусоргского. В запахнутом больничном халате поверх рубашки, с всклокоченными волосами, с непередаваемыми болью, отчаяньем и будто ощущением близости смерти в глазах Мусоргский кажется на этом портрете замершим то ли во мгновении, то ли в вечности.
Репин не льстил товарищу – красный нос, круги под глазами недвусмысленно указывают на то, что именно сгубило его талант. Правда, глубокий зеленый цвет больничного халата частично компенсирует красный цвет лица, но украшательством это не назовешь. При этом лицо, глаза, вся фигура изображенного полны достоинства и мужественного приятия своей судьбы. Репину удалось вместить в написанный за четыре дня портрет физическое и душевное измученное состояние композитора, передать его страдания и при этом его несгибаемую силу духа. Титан, сломленный, но непокоренный собственной слабостью и невзгодами – таков Мусоргский на портрете Репина.
Кстати, именно Модесту Мусоргскому посвящена последняя картина самого Репина, которую он писал в ставшем после революции финской территорией своем поместье в Куоккале – «Гопак». В письме Чуковскому Репин предчувствует, что эта картина останется неоконченной: «Такая досада: не удастся кончить…».
Павел Третьяков купил портрет, не видя его, а лишь услышав, что Репин в госпитале пишет больного Мусоргского. Близко знавший и Мусоргского, и Репина критик Владимир Стасов так охарактеризовал эту работу: «Из всех, знавших Мусоргского, не было никого, кто не остался бы в восторге от этого портрета – так он жизнен, так он похож, так он верно и просто передает всю натуру, весь характер, весь внешний облик Мусоргского».
Нужно совсем плохо знать Илью Репина, чтобы предположить, что ему это понравилось. Он был возмущен статьей Стасова, о чем тому и сообщил в письме, уверяя, что она «похожа на рекламу, страдает преувеличенностью и сильным пристрастием».
Особая проникновенность этого портрета обусловлена тем, что меньше всего в своем состоянии Мусоргский мог «позировать». Не имея возможности установить мольберт, Репин просто пристраивался рядом с тяжело больным другом и чуть ли не «на коленке» писал Мусоргского. В запахнутом больничном халате поверх рубашки, с всклокоченными волосами, с непередаваемыми болью, отчаяньем и будто ощущением близости смерти в глазах Мусоргский кажется на этом портрете замершим то ли во мгновении, то ли в вечности.
Репин не льстил товарищу – красный нос, круги под глазами недвусмысленно указывают на то, что именно сгубило его талант. Правда, глубокий зеленый цвет больничного халата частично компенсирует красный цвет лица, но украшательством это не назовешь. При этом лицо, глаза, вся фигура изображенного полны достоинства и мужественного приятия своей судьбы. Репину удалось вместить в написанный за четыре дня портрет физическое и душевное измученное состояние композитора, передать его страдания и при этом его несгибаемую силу духа. Титан, сломленный, но непокоренный собственной слабостью и невзгодами – таков Мусоргский на портрете Репина.
Кстати, именно Модесту Мусоргскому посвящена последняя картина самого Репина, которую он писал в ставшем после революции финской территорией своем поместье в Куоккале – «Гопак». В письме Чуковскому Репин предчувствует, что эта картина останется неоконченной: «Такая досада: не удастся кончить…».
ArtchieBot, 02.09.19 00:34
«Немая» (по-итальянски La Muta) – условное название, закрепившееся за женским портретом Рафаэля, созданным в самом конце флорентийского периода художника, перед его окончательным переездом в Рим.
«У этой картины весьма драматическая судьба, – рассказывает автор биографической книги о Рафаэле Александр Махов. – Не успела она появиться на свет, как тотчас была упрятана и более двух столетий находилась в дворцовых кладовых, прислонённая лицевой стороной к стене, прежде чем предстать взорам потомков. О ней нет упоминания у Вазари, который не мог её видеть или что-либо слышать, словно над картиной висело проклятие».
Картина упоминается в описи наследства кардинала Карло Медичи в 1666 году, а в декабре 1773-го становится достоянием флорентийской галереи Уффици, в которой будет находиться до 1927 года как работа неизвестного автора (среди возможных кандидатур называли Андреа дель Сарто и Пьеро делла Франческа). Однако, как только было установлено авторство Рафаэля, которое сейчас считается практически бесспорным, власти города Урбино, родины художника, потребовали картину вернуть. Дело рассматривалось в суде, который признал притязания Национальной галереи Марке (этот музей размещается в Урбино во дворце герцогов Монтефельтро, при дворе которых работал Джованни и вырос Рафаэль Санти) – обоснованными, и «Немая» возвратилась в Урбино. Там она стала одним из центральных экспонатов, однако её злоключения на этом не завершились. 15 февраля 1975 года «Немую» вместе с «Мадонной Сенигаллия» и «Бичеванием Христа» Пьеро делла Франческа похитили, а 23 марта 1976 года все три картины полиция обнаружила в швейцарском Локарно, после чего они вернулись в галерею Марке.
На глухом тёмном фоне изображена в трёхчетвертном развороте дама, чьи черты отличаются миловидностью и психологической тонкостью. Её поза со скрещенными кистями рук указывает на прямое влияние Леонардо да Винчи, с искусством которого Рафаэль познакомился во Флоренции, а также может говорить о том, что художник был знаком с женскими портретами нидерландца Рогира ван дер Вейдена (1, 2, 3). Полагают, что Рафаэль сознательно процитировал «Джоконду» (руки героини) и «Джиневру де Бенчи» (выражение лица) – нравившиеся ему картины Леонардо. «Немая» Рафаэля тоже содержит в себе психологическую загадку, определённую недоговоренность (собственно, закрепившееся за ней название – это и есть попытка истолковать её психологическое состояние и лёгкий прищур глаз, никакая реальная история за ним не стоит), однако в картине Рафаэля нет напряжённой и нарочитой таинственности Леонардо да Винчи.
⬇️
«Немая» (по-итальянски La Muta) – условное название, закрепившееся за женским портретом Рафаэля, созданным в самом конце флорентийского периода художника, перед его окончательным переездом в Рим.
«У этой картины весьма драматическая судьба, – рассказывает автор биографической книги о Рафаэле Александр Махов. – Не успела она появиться на свет, как тотчас была упрятана и более двух столетий находилась в дворцовых кладовых, прислонённая лицевой стороной к стене, прежде чем предстать взорам потомков. О ней нет упоминания у Вазари, который не мог её видеть или что-либо слышать, словно над картиной висело проклятие».
Картина упоминается в описи наследства кардинала Карло Медичи в 1666 году, а в декабре 1773-го становится достоянием флорентийской галереи Уффици, в которой будет находиться до 1927 года как работа неизвестного автора (среди возможных кандидатур называли Андреа дель Сарто и Пьеро делла Франческа). Однако, как только было установлено авторство Рафаэля, которое сейчас считается практически бесспорным, власти города Урбино, родины художника, потребовали картину вернуть. Дело рассматривалось в суде, который признал притязания Национальной галереи Марке (этот музей размещается в Урбино во дворце герцогов Монтефельтро, при дворе которых работал Джованни и вырос Рафаэль Санти) – обоснованными, и «Немая» возвратилась в Урбино. Там она стала одним из центральных экспонатов, однако её злоключения на этом не завершились. 15 февраля 1975 года «Немую» вместе с «Мадонной Сенигаллия» и «Бичеванием Христа» Пьеро делла Франческа похитили, а 23 марта 1976 года все три картины полиция обнаружила в швейцарском Локарно, после чего они вернулись в галерею Марке.
На глухом тёмном фоне изображена в трёхчетвертном развороте дама, чьи черты отличаются миловидностью и психологической тонкостью. Её поза со скрещенными кистями рук указывает на прямое влияние Леонардо да Винчи, с искусством которого Рафаэль познакомился во Флоренции, а также может говорить о том, что художник был знаком с женскими портретами нидерландца Рогира ван дер Вейдена (1, 2, 3). Полагают, что Рафаэль сознательно процитировал «Джоконду» (руки героини) и «Джиневру де Бенчи» (выражение лица) – нравившиеся ему картины Леонардо. «Немая» Рафаэля тоже содержит в себе психологическую загадку, определённую недоговоренность (собственно, закрепившееся за ней название – это и есть попытка истолковать её психологическое состояние и лёгкий прищур глаз, никакая реальная история за ним не стоит), однако в картине Рафаэля нет напряжённой и нарочитой таинственности Леонардо да Винчи.
⬇️
Artchive
Джованни Санти - Биография художника, известные произведения, выставки
Джованни Санти - биография художника и его самые известные работы. Подробную информацию о художнике и его произведениях читайте в Артхиве.
(продолжение разбора картины Рафаэля "Немая" - см. два предыдущих поста)
Рафаэль гораздо более тщательно, чем Леонардо, прорабатывает одежду своей героини: её верхнее платье-гамурра (типичная женская одежда для конца XV - начала XVI века), украшенное тесьмой и бархатными лентами, имеет сложный крой и написано объёмно, а в изображении деталей одежды разных цветов Рафаэль достигает тонкого хроматического баланса. Соотношение глухих оттенков зелёного, красного и коричневого поистине изысканно, а их сдержанность оживляется выступающей из прорезов на плечах тканью вышитой льняной рубашки цвета слоновой кости и белым полотняным фартуком (в то время эта деталь одежды была скорее декоративной, чем функциональной). Если «Джоконда» изображена совсем без украшений, то для героини Рафаэля её украшения – три перстня, золотой шнурок и крест с эмалями – являются указанием на высокий социальный статус. Зубчатая оправа рубина (символа достатка) говорит о том, что это кольцо старинное, выполненное в готической традиции, а перстни на указательных пальцах (один из них с сапфиром – символом небесной чистоты и целомудрия) отражают более современные вкусы. Несомненно, что модель Рафаэля принадлежала к одному из самых знатных семейств городов Флоренции или Урбино.
Рентген и спектральный анализ в инфракрасных лучах позволили исследователям увидеть, что находится под верхним слоем краски. Благодаря этому стало известно, что в течение нескольких лет (приблизительно с 1505 по 1509) и лицо, и одежда героини претерпели существенные изменения, изменилась сама трактовка образа. Так, изначально благородная дама выглядела моложе, её собранные в окончательном варианте волосы поначалу были написаны волнистыми и рассыпающимся по плечам, а вырез платья был глубже. Со временем образ стал строже – например, широкая полоса ткани почти скрыла от глаз зрителей декольте. Такие трансформации указывают на изменения социального статуса героини – вероятнее всего, на то, что она овдовела. Эту версию поддерживает колорит платья (зелёный считался цветом вдовства и скорби) и то, что в левой руке героиня сжимает платок.
В вопросе определения возможного прототипа «Немой» фактор вдовства был одним из решающих. Основных гипотез три. Согласно первой, это могла быть Элизабетта Гонзага, супруга герцога Урбино Гвидобальдо да Монтефельтро (впрочем, вероятнее всё же, что её Рафаэль изобразил на другой картине, которая в 2016 году также была представлена на выставке «Рафаэль. Поэзия образа» в ГМИИ им. А.С.Пушкина). Более заслуживающей доверия большинство исследователей считает версию о том, что «Немую» Рафаэль писал не с жены, а с сестры Гвидобальдо – Джованны Фельтриа делла Ровере. Ей, дочери Федериго да Монтефельтро, было суждено выйти замуж за не менее влиятельного и волевого кондотьера, чем её отец, – Джованни делла Ровере – и продолжить прервавшуюся из-за бездетности Гвидобальдо урбинскую династию. После Гвидобальдо власть над Урбино перейдёт к его племяннику, сыну Джованны – Франческо Мария делла Ровере. Обе семьи, и Монтефельтро, и делла Ровере, покровительствовали молодому Рафаэлю. Третья гипотеза полагает, что «Немая» – это не сама Джованна, а её дочь Мария Варано, которой на момент написания картины могло быть около 25-ти лет, но к этому возрасту она также успела стать вдовой. Мария Варано вступила в любовную связь с человеком более низкого положения, пажом, чем навлекала на себя гнев и возмущение семьи. Некоторые интерпретаторы этим объясняют сдержанную печаль и «психологическую зажатость» «Немой» и предполагают, что Рафаэль в портрете делает намёк на нежелательную для клана Ровера внебрачную беременность героини.
Рафаэль гораздо более тщательно, чем Леонардо, прорабатывает одежду своей героини: её верхнее платье-гамурра (типичная женская одежда для конца XV - начала XVI века), украшенное тесьмой и бархатными лентами, имеет сложный крой и написано объёмно, а в изображении деталей одежды разных цветов Рафаэль достигает тонкого хроматического баланса. Соотношение глухих оттенков зелёного, красного и коричневого поистине изысканно, а их сдержанность оживляется выступающей из прорезов на плечах тканью вышитой льняной рубашки цвета слоновой кости и белым полотняным фартуком (в то время эта деталь одежды была скорее декоративной, чем функциональной). Если «Джоконда» изображена совсем без украшений, то для героини Рафаэля её украшения – три перстня, золотой шнурок и крест с эмалями – являются указанием на высокий социальный статус. Зубчатая оправа рубина (символа достатка) говорит о том, что это кольцо старинное, выполненное в готической традиции, а перстни на указательных пальцах (один из них с сапфиром – символом небесной чистоты и целомудрия) отражают более современные вкусы. Несомненно, что модель Рафаэля принадлежала к одному из самых знатных семейств городов Флоренции или Урбино.
Рентген и спектральный анализ в инфракрасных лучах позволили исследователям увидеть, что находится под верхним слоем краски. Благодаря этому стало известно, что в течение нескольких лет (приблизительно с 1505 по 1509) и лицо, и одежда героини претерпели существенные изменения, изменилась сама трактовка образа. Так, изначально благородная дама выглядела моложе, её собранные в окончательном варианте волосы поначалу были написаны волнистыми и рассыпающимся по плечам, а вырез платья был глубже. Со временем образ стал строже – например, широкая полоса ткани почти скрыла от глаз зрителей декольте. Такие трансформации указывают на изменения социального статуса героини – вероятнее всего, на то, что она овдовела. Эту версию поддерживает колорит платья (зелёный считался цветом вдовства и скорби) и то, что в левой руке героиня сжимает платок.
В вопросе определения возможного прототипа «Немой» фактор вдовства был одним из решающих. Основных гипотез три. Согласно первой, это могла быть Элизабетта Гонзага, супруга герцога Урбино Гвидобальдо да Монтефельтро (впрочем, вероятнее всё же, что её Рафаэль изобразил на другой картине, которая в 2016 году также была представлена на выставке «Рафаэль. Поэзия образа» в ГМИИ им. А.С.Пушкина). Более заслуживающей доверия большинство исследователей считает версию о том, что «Немую» Рафаэль писал не с жены, а с сестры Гвидобальдо – Джованны Фельтриа делла Ровере. Ей, дочери Федериго да Монтефельтро, было суждено выйти замуж за не менее влиятельного и волевого кондотьера, чем её отец, – Джованни делла Ровере – и продолжить прервавшуюся из-за бездетности Гвидобальдо урбинскую династию. После Гвидобальдо власть над Урбино перейдёт к его племяннику, сыну Джованны – Франческо Мария делла Ровере. Обе семьи, и Монтефельтро, и делла Ровере, покровительствовали молодому Рафаэлю. Третья гипотеза полагает, что «Немая» – это не сама Джованна, а её дочь Мария Варано, которой на момент написания картины могло быть около 25-ти лет, но к этому возрасту она также успела стать вдовой. Мария Варано вступила в любовную связь с человеком более низкого положения, пажом, чем навлекала на себя гнев и возмущение семьи. Некоторые интерпретаторы этим объясняют сдержанную печаль и «психологическую зажатость» «Немой» и предполагают, что Рафаэль в портрете делает намёк на нежелательную для клана Ровера внебрачную беременность героини.
Artchive
Рафаэль Санти - Портрет Гвидобальдо Монтефельтро: Описание произведения
Рафаэль Санти - Портрет Гвидобальдо Монтефельтро - одно из многих произведений художника. Подробную информацию и описание работы читайте в Артхиве.
Кто автор натюрморта из предыдущего поста? Правильный ответ опубликуем завтра.
Anonymous Poll
23%
Огюст Ренуар
27%
Поль Сезанн
8%
Поль Гоген
6%
Винсент Ван Гог
11%
Анри Матисс
25%
Эдуар Мане
На картине Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана» изображён мужчина в тёмно-зелёном пальто и сапогах, опирающийся на трость. Он стоит на вершине скалы, глядя на умиротворённый облачный пейзаж, простирающийся перед ним. На его фигуре сходятся расположенные в отдалении склоны – искусствовед Джозеф Кернер из Гарвардского университета отмечает, что грудь этого человека располагается прямо в середине полотна. «Сердце – это центр Вселенной», – подчёркивает профессор.
За последние два столетия этот образ стал культурной иконой. Он украсил обложку философского сочинения неомарксиста Терри Иглтона «Идеология эстетики», вышедшего в 1990 году; использовался для иллюстрации цикла «Зимний путь» Франца Шуберта – классического музыкального сочинения о странствующем печальном герое. Картина отпечатана даже на молодёжных толстовках и футболках, которые можно купить в Интернете.
«Странник над морем тумана» – квинтэссенция романтизма. Эстетика этого стиля стала реакцией против ценностей Просвещения (логики, рациональности и порядка), которые частично привели к кровавой антимонархической Французской революции 1789 года. Писатели, художники и музыканты по всей Европе начали искать вдохновение в эмоциях, воображении и возвышенном. Их главной темой стала природа – дикая, необузданная и гораздо более сильная, нежели люди XIX столетия. В целом это была эпоха благородных героев и их бурных чувств. Фридрих олицетворил это направление, поместив в центр своей картины одинокого человека, глядящего на бескрайнюю непознанную территорию.
⬇️
За последние два столетия этот образ стал культурной иконой. Он украсил обложку философского сочинения неомарксиста Терри Иглтона «Идеология эстетики», вышедшего в 1990 году; использовался для иллюстрации цикла «Зимний путь» Франца Шуберта – классического музыкального сочинения о странствующем печальном герое. Картина отпечатана даже на молодёжных толстовках и футболках, которые можно купить в Интернете.
«Странник над морем тумана» – квинтэссенция романтизма. Эстетика этого стиля стала реакцией против ценностей Просвещения (логики, рациональности и порядка), которые частично привели к кровавой антимонархической Французской революции 1789 года. Писатели, художники и музыканты по всей Европе начали искать вдохновение в эмоциях, воображении и возвышенном. Их главной темой стала природа – дикая, необузданная и гораздо более сильная, нежели люди XIX столетия. В целом это была эпоха благородных героев и их бурных чувств. Фридрих олицетворил это направление, поместив в центр своей картины одинокого человека, глядящего на бескрайнюю непознанную территорию.
⬇️
Над произведением, которое теперь стало практически синонимом его имени, художник начал работать примерно в 1817 – 1818 годах. Чтобы собрать материал для композиции, он отправился в Эльбские Песчаниковые горы (ныне территория Чехии) к юго-востоку от Дрездена. Там Фридрих сделал наброски отдельных скал и природных форм с подробными деталями, а вернувшись в мастерскую, собрал их вместе в новом воображаемом пейзаже.
Между зрителем и туманом живописец поместил Rückenfigur, или фигуру со спины. Как поясняет искусствовед Джулиан Джейсон Халадин в своём эссе ««Странник» Фридриха. Парадокс объекта в модерне», силуэт заменяет зрителя. «Человеческое присутствие определяет для нас общий масштаб сцены, – пишет эксперт. – И, более конкретно, соединяет наши физические тела с пространственными параметрами изображённого мира». Летящие над пейзажем облака здесь становятся почти абстрактными, как на картинах Уильяма Тёрнера.
Наследие Фридриха обесценилось, когда Гитлер и его нацисты в 1930-х годах объявили его своим идеологическим предшественником. Восхищение художника немецким пейзажем они связали с лозунгом «Кровь и почва», который стал стержнем их расовой политики, соотносившей национальное происхождение с родной землёй. Такая ассоциация в течение десятилетий отбивала у будущих учёных интерес к работам Фридриха.
Наконец, в середине 1970-х годов искусствовед Роберт Розенблюм попытался связать творчество Фридриха и его современников-британцев Джона Констебла и Тёрнера с работами абстрактных экспрессионистов. Он даже издал в 1975 году книгу «Современная живопись и традиции северного романтизма. От Фридриха до Ротко». В ней два художника связывались, как писал один рецензент, через их поиск «единства самого себя со Вселенной». Критик Хилтон Крамер, известный своим острым языком, назвал идею «чистейшей чушью – блестящей чушью, забавной чушью, но тем не менее чушью». Однако благодаря этой провокации, Фридрих снова оказался в центре исторического дискурса.
Исследователи не смогли наверняка определить, кто послужил моделью для фигуры странника, но уже упомянутый Джозеф Кернер сделал одно предположение. Он считает, что художник написал высокопоставленного чиновника лесного хозяйства – Фридриха Готтарда фон Бринкена. По его одежде можно сделать вывод, что это – лесничий-доброволец, служивший в армии короля Фридриха Вильгельма III во время войны Пруссии против Наполеона. «Фон Бринкен, вероятно, был убит в 1813-м или 1814 году, что в 1818 году сделало бы «Странника над морем тумана» патриотичной эпитафией», – написал искусствовед в книге «Темы пейзажей Каспара Давида Фридриха». Это полотно, по его мнению, тонко прославляет победу над французами, а в более широком смысле иллюстрирует историю прусского объединения и немецкий национализм.
Картина, которая с 1970 года входит в коллекцию Гамбургского кунстхалле, глубоко волнует современных зрителей независимо от их знаний и опыта. «Вы её чувствуете, даже если не изучали живопись, – говорит Кернер об особой магии полотна. – Вы чувствуете, что горные пики, которые видны в тумане, это не просто плод воображения художника. Они не созданы в студии. Каждая из этих вершин и долин, каждая скала, каждое дерево были рассмотрены, зарисованы, а затем встроены в композицию». Даже через двести лет красота этой работы – почти мистические контуры природного мира и драматическая, благоговейная связь человека с ним – всё ещё пронизывает и восхищает нас.
Между зрителем и туманом живописец поместил Rückenfigur, или фигуру со спины. Как поясняет искусствовед Джулиан Джейсон Халадин в своём эссе ««Странник» Фридриха. Парадокс объекта в модерне», силуэт заменяет зрителя. «Человеческое присутствие определяет для нас общий масштаб сцены, – пишет эксперт. – И, более конкретно, соединяет наши физические тела с пространственными параметрами изображённого мира». Летящие над пейзажем облака здесь становятся почти абстрактными, как на картинах Уильяма Тёрнера.
Наследие Фридриха обесценилось, когда Гитлер и его нацисты в 1930-х годах объявили его своим идеологическим предшественником. Восхищение художника немецким пейзажем они связали с лозунгом «Кровь и почва», который стал стержнем их расовой политики, соотносившей национальное происхождение с родной землёй. Такая ассоциация в течение десятилетий отбивала у будущих учёных интерес к работам Фридриха.
Наконец, в середине 1970-х годов искусствовед Роберт Розенблюм попытался связать творчество Фридриха и его современников-британцев Джона Констебла и Тёрнера с работами абстрактных экспрессионистов. Он даже издал в 1975 году книгу «Современная живопись и традиции северного романтизма. От Фридриха до Ротко». В ней два художника связывались, как писал один рецензент, через их поиск «единства самого себя со Вселенной». Критик Хилтон Крамер, известный своим острым языком, назвал идею «чистейшей чушью – блестящей чушью, забавной чушью, но тем не менее чушью». Однако благодаря этой провокации, Фридрих снова оказался в центре исторического дискурса.
Исследователи не смогли наверняка определить, кто послужил моделью для фигуры странника, но уже упомянутый Джозеф Кернер сделал одно предположение. Он считает, что художник написал высокопоставленного чиновника лесного хозяйства – Фридриха Готтарда фон Бринкена. По его одежде можно сделать вывод, что это – лесничий-доброволец, служивший в армии короля Фридриха Вильгельма III во время войны Пруссии против Наполеона. «Фон Бринкен, вероятно, был убит в 1813-м или 1814 году, что в 1818 году сделало бы «Странника над морем тумана» патриотичной эпитафией», – написал искусствовед в книге «Темы пейзажей Каспара Давида Фридриха». Это полотно, по его мнению, тонко прославляет победу над французами, а в более широком смысле иллюстрирует историю прусского объединения и немецкий национализм.
Картина, которая с 1970 года входит в коллекцию Гамбургского кунстхалле, глубоко волнует современных зрителей независимо от их знаний и опыта. «Вы её чувствуете, даже если не изучали живопись, – говорит Кернер об особой магии полотна. – Вы чувствуете, что горные пики, которые видны в тумане, это не просто плод воображения художника. Они не созданы в студии. Каждая из этих вершин и долин, каждая скала, каждое дерево были рассмотрены, зарисованы, а затем встроены в композицию». Даже через двести лет красота этой работы – почти мистические контуры природного мира и драматическая, благоговейная связь человека с ним – всё ещё пронизывает и восхищает нас.