ОБДУМАННАЯ ШИЗОФАЗИЯ • by Arsi Florensky

Заметки к лекциям. Комедия царя Эдипа

Вопрос мог бы быть поставлен таким образом: что разрешает греческая трагедия? Действительно ли катарсис, это закулисное откровение, что—то меняет?
Представление о катарсисе не только тесно сплетается с аналитической клиникой в лице Брейера, но и указывает на театральный характер самой психоаналитической сцены. То, что анализ и театр - термины нерасторжимые, вполне себе укладывается в очарованность Фрейда парижской сценой, да и той патетической, не будет преувеличением сказать,слащавой манерой, присущей ему в эпистолярном жанре. Тон этот, достаточно возвышенный, чтобы угнетать читательский слух, устойчив в его письмах Бернейс, но едва ли угадывается в научных текстах из-за рассеивания и проявляется, скорее, в деликатной, вечно извиняющейся манере. Характеризует хороший аналитический текст — то, что его буквально стыдно читать, в особенности хоть сколько-нибудь невинному в литературном потреблении существу. Бесстыдство, покрываемое стыдом, — видимо, именно оно дает ему возможность выговаривать больше, чем надо. Фрейд пошел куда дальше своих современников в связи с тем, что научился изживать стыд на письме. «Ужасно, когда два любящих сердца не способны найти ни достойной формы, ни времени для ласковых слов. Они как бы берегут нежность на случай неожиданной беды, болезни, когда сама ситуация вынудит их к этому. Не надо скупиться на нежность. Чем более тратишь ее, тем более она обоюдно восполняется. Если о нежности забывают, то незаметно утрачивается душевная связь, и отношения супругов бывают подобны в таком случае ржавому замку. Вроде бы и есть замок, да что им откроешь, если весь заржавел?»

Когда читаешь письма к Бернейс, неизменно чувствуешь себя неловко от неразрешимого вопроса — откуда в Фрейде, персоне, определившей весь двадцатый и двадцать первый век, столько, мягко говоря, сентиментальщины? Очевидно, есть прямая связь между слащавостью и наслаждением, слащавостью наслаждаются, как наслаждаются графоманы на письме, но именно Фрейд поставил теоретическую практику на рельсы по направлению к изживанию этого наслаждения. В этом плане есть явная соположенность между театром и психоанализом, между анализантом и актером в том смысле, как его осмыслял Дидро: «Чувствительный человек слишком зависит от собственной диафрагмы, чтобы стать великим королем, великим политиком, великим судьей, справедливым человеком, проницательным наблюдателем, а следовательно, превосходным подражателем природы, если только он не умеет забывать себя, отвлекаться от самого себя, создавать силой своего воображения и удерживать в своей цепкой памяти видения, служившие ему образцами.» Если преграда, которая не дает актеру коснуться величия роли, — это он сам, или наслаждение собой на сцене, то анализанту мешает симптоматичное представление о себе самом, представление, фиксирующее его существование. Перед тем как переживать, актеру нужно изжить свою чувственность. Я хотел бы развести два термина: изжить и пережить. Отстранение, о котором у Дидро идет речь, не следствие катарсиса как переживания собственных аффектов посредством происходящих на сцене событий.
Сопереживание соотносится с пассивностью, с аффектированностью аффектом другого, что вполне родственно отношению анализанта с собственными страданиями: анализант страдает о себе другом и посредством себя другого. Он буквально сопереживает самого себя. Процесс сопереживания, как мы знаем, не имеет конца и края. Нельзя что-то пережить в рамках жизни, но можно изжить сам способ существования, то что переживается, переживается заново, а изжитое, покуда в нем не осталось соблазнов «жизни», перестает выписывать присущий этой жизни модус бытия.
Отстранение — слово, к которому обращается Дидро можно было бы связать с доведением трагедии до ее истины, истина любой трагедии комедийна, особенно если эта трагедия разворачивается на подмостках жизни. Ведь, как правило, то, что мы называем симптомом, и является трагической связкой, - связкой, которая вяжется помимо действительно трагических событий в жизни субъекта.

471 views00:34