Я еду в лифте, захожу в подъезд, иду по улице. В магазине, в банке, в автосервисе, играют с детьми на детской площадке, покупают вино, снова идут по улице, в лифте, в подъезде, на стоянке. Мужчины. Мужчины призывного возраста. Сейчас они обычные люди, но понятно, чья воля, понятно, чье безумие отныне, как у классика, разделило их всех на живых и мертвых. На тех, кто еще поживет, еще в прошлой, старой, нормальной жизни. Все еще будет ходить по улицам, играть с детьми, покупать вино. И тех, кого выдернут и пошлют убивать и умирать. Это безумие, это не укладывается. Это просто морок, бесовщина. Так не должно быть.
Зачем им кого-то убивать? Таких же людей, как они. Зачем те люди будут их убивать? Таких же обычных людей...
О, Боже, как покорны. Как беспомощны и покорны.
Как властвует зло над миром.
Безраздельно...

Вы слышите, грохочут сапоги...

Вы слышите: грохочут сапоги,
и птицы ошалелые летят,
и женщины глядят из — под руки?
Вы поняли, куда они глядят?

Вы слышите: грохочет барабан?
Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней…
Уходит взвод в туман — туман — туман…
А прошлое ясней-ясней-ясней.

А где же наше мужество, солдат,
когда мы возвращаемся назад?
Его, наверно, женщины крадут
и, как птенца, за пазуху кладут.

А где же наши женщины, дружок,
когда вступаем мы на свой порог?
Они встречают нас и вводят в дом,
но в нашем доме пахнет воровством.

А мы рукой на прошлое: вранье!
А мы с надеждой в будущее: свет!
А по полям жиреет воронье,
а по пятам война грохочет вслед.

И снова переулком — сапоги,
и птицы ошалелые летят,
и женщины глядят из — под руки…
В затылки наши круглые глядят.

Булат Окуджава

Пропала жизнь!
А.П.Чехов

Прилепин предложил, чтобы те, кто бегут или прячутся от мобилизации, исели бы возможность официально откупиться или послужить альтернативно - говно повыгребать.
Думаю, власть на это никогда не пойдет.
Сколько из тех, кто не бегут и не прячутся, тоже избрали бы этот путь: откупиться или выносить утки? Тех, кто идейно и добровольно считает эту войну своей мы знаем, их можно посчитать - полгода пропаганда собирала этот урожай. Не густо набрали. А если учесть тех, кто пошел добровольцем чисто за деньги, так и вообще не густо.
Опять же репрессивный закон от 20.09 показывает, насколько власть уаерена, что вревать за нее никто не хочет. Сколько из тех, кто идет сейчас на призывные пункты, не пришли бы без этого закона, если бы не светила 10-ка?
Что они могут без насилия? Кто без насилия и принуждения готов пойти умирать за т.н. "Родину" в путинско-соловьевском изводе?

Но как можно совмещать шлем и митру? Что общего у епископского или пастырского посоха с мечом? Что общего у Евангелия со щитом? Как можно приветствовать людей с миром и одновременно ввергать их в самые жестокие битвы, ниспосылать мир на словах, а на деле призывать войну? Как можно, чтобы одни и те же уста громко восхваляли миролюбивого Христа и одновременно восхваляли войну? Как может одна и та же труба возвещать приход Христа и Сатаны? Как можете вы, прикрывшись сутаной, в святой молитве призывать к убийству простых людей, которые жаждут услышать из ваших уст евангельские истины? Как можете вы, занимая места апостолов, проповедовать то, что противоречит учению апостолов? И не страшит ли вас, наконец, то, что сказанное о посланцах христовых – «как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое» (Рим.10:15) – вами полностью извращено? Подл и недостоин язык священника, призывающего к войне, толкающего ко злу, проповедующего смерть и убийство!

Среди древних римлян во времена их язычества тот, кто исполнял обязанности высшего священнослужителя, по обычаю клятвенно подтверждал, что руки его будут чисты и не запятнаны кровью. Даже тогда, когда его оскорбляли, он не должен был мстить. Тит Веспасиан, языческий император, и тот постоянно следил и заботился о том, чтобы эта клятва не нарушалась, за что был восхваляем языческими писателями.

О люди, окончательно потерявшие стыд! Священники, божьи слуги среди христиан, и монахи, претендующие на еще большую святость, чем священники, – все они разжигают в государствах и простом народе страсть к убийствам и войнам. Трубу архангела они превращают в трубу Марса – бога войны. Забыв о своем достоинстве, они бегают и рыщут повсюду, толкая всех, кого могут, к войне.

И из-за этих людей, чей авторитет должен был бы внушать кротость и согласие и примирять борющихся и враждующих, государи, которые сами, возможно, миролюбивы, загораются стремлением к войнам.

Чтобы достичь своих целей, они бесстыдно и лживо искажают законы отцов, написанные благочестивыми людьми, искажают слова Священного писания. Увы, дело дошло до того, что стало считаться безумием и даже святотатством, если человек открывает рот для восхваления того, что прежде всего восхваляли уста Христовы. То, что Христос превозносил мир – из всех вещей наилучшую и порицал войну – вещь наиболее пагубную, едва ли в силах примирить народы и мало нравится государям. Сегодня священники следуют за войсками. Епископы играют главную роль в армии и, покинув свои храмы, служат теперь Беллоне.

Увы, теперь сама война порождает и делает священников: она назначает епископов, она выбирает кардиналов, и лагерный поп считается достойнейшим претендентом на должность наместника апостолов. И нет ничего удивительного в том, что те, коих породил Марс, бог войны, так жаждут войны. А для того чтобы эта язва стала еще ужаснее, эти люди прикрывают и прячут ее под личиной милосердия.

Издавна я наслушался всевозможных оправданий, которые ловкие и умные люди изобретают на свою же погибель. Они жалуются на то, что вовлечены в распри и принуждены воевать против своей воли. Отбросьте эти объяснения и оправдания, снимите лживую личину! Вглядитесь в свою собственную душу и совесть: вы увидите, что не необходимость, а ярость, тщеславие и глупость движут вами.

Эразм Роттердамский

"Правительство второй раз за год проиндексирует тарифы на услуги ЖКХ".
Вранье и полувранье во всем. Скажите прямо: "Мы поднимаем цены".

Нужны деньги на бензин.

+79216459607

Это от Петербурга до границы, а теперь на бензин от границы до Хельсинки. И переночевать.

+7-921-645-96-07

Се, оставляется вам дом ваш пуст.

Слушай, сын мой, наставление отца твоего и не отвергай завета матери твоей, потому что это — прекрасный венок для головы твоей и украшение для шеи твоей. Сын мой! если будут склонять тебя грешники, не соглашайся; если будут говорить: «иди с нами, сделаем засаду для убийства, подстережём непорочного без вины, живых проглотим их, как преисподняя, и — целых, как нисходящих в могилу; наберём всякого драгоценного имущества, наполним домы наши добычею; жребий твой ты будешь бросать вместе с нами, склад один будет у всех нас», - сын мой! не ходи в путь с ними, удержи ногу твою от стези их, потому что ноги их бегут ко злу и спешат на пролитие крови. В глазах всех птиц напрасно расставляется сеть, а делают засаду для их крови и подстерегают их души. Таковы пути всякого, кто алчет чужого добра: оно отнимает жизнь у завладевшего им.

Притчи, глава 1, стихи 8-19.

Купил однажды зонтик-антиветер, он складывается в сторону обратную здравому смыслу. Эффект потрясающий. При первом же сильнейшем порыве нашего балтийского ветра его не выворачивает, спицы целые, одна к одной. Один недостаток - этим же порывом оторвало у него ручку. То есть его оторвало от ручки. То есть все вокруг растерянно держат в руках свои немощные зонтики с поломанными спицами, а я совершенно уверенно держу в руках прекрасную, очень удобную ручку, а зонт, который от этой ручки оторвало, совершенно целый, унесло через двор. Подошел к нему, он целый.
Я его два дня чинил. Вставил соединительный штырь, уплотнил, сам себя похвалил как рукодельника.
Новый порыв и зонт отрывается от ручки в том же месте и снова улетает от меня. По земле, через кусты, повисает на заборе. Все спицы, заметьте, целы.
Я сначала переживал, а потом говорю сам себе:
- Это такая техника безопасности. Если бы ручку не отрывало, меня, исхудавшего, унесло бы на другой конец Земли вместе с зонтом. Где бы меня потом искали?

ЧЕРНЫЕ ГРУЗДИ
Дед поехал за грибами. Трест выделил автобус для работников, дед был там бригадиром и машинистом экскаватора.
Баба Зоя ему еще вечером сказала:
- Чего собрался? Сроду ты за грибами не ездил.
- Дед посуровел, собрал густые брови над глазами и ответил:
- Груздей хочу набрать.
Баба Зоя вытянула губы трубочкой и сказала:
- Груздей? Тю-ю-ю... Ты не знаешь даже, как они выглядят. Куда ты едешь, дома сиди.
- Груздей хочу набрать. Сказал, и наберу.
- Етить тя, - сказала баба Зоя единственное свое ругательство и добавила, - Матка Боска Ченстоховска, - она была латышка и католичка.
Дед еще раз повторил:
- И наберу!
Утром он уехал часа в четыре. Он был маленький, круглоголовый, коренастый. Взял плащ, в котором на рыбалку ходил. Сапоги болотные. Два больших полиэтиленовых ведра. На лысину надел берет, плоский, круглый, с торчащей кверху пимпочкой посередине.
- Водку едешь пить, - сказала баба Зоя.
Дед развел руками с пустыми ведрами и ответил:
- Где? - и добавил, - Не каркай. Всегда как накаркаешь.
Баба Зоя умела быть неумолимой и твердой, поэтому она повторила:
- Водку едешь пить.
Дед поставил одно ведро. Поднял кулак, разогнул пухлый короткий указательный палец и без слов, просто пыжась и отдуваясь от обиды, помахал пальцем возле ее лица. Повернулся, открыл дверь, поднял ведро и вышел. Шел вниз по лестнице, ведра бились об решетку и по стене.
- Соседей разбудишь, - крикнула ему вслед баба Зоя, и захлопнула дверь.
Дед вернулся вечером весь в тине и траве. Сапоги были в глине, бока и спина плаща - с налипшим мхом. На берете были налипшие сухие листья. Дед был совершенно пьяный. Он когда сильно выпивал, то был всегда в твердом сознании, хорошо держался на ногах, только характер его впадал в одну из своих крайностей. Он мог или прийти в крайне свирепое состояние, тогда все разбегайтесь, не попадайте под руку. Или, наоборот, в сентиментально слезливое настроение - всех любил, жалел, больше всего самого себя, чувствуя остро всю человеческую, особенно мужскую недолюбленность, непонимание, тоску вот эту, когда сознаешь, что все, что ты мечтаешь доброго сделать своим близким - никому не нужно.
- Водку пили, - всплеснула баба Зоя руками, - я так и говорила!
- Зоя! - сказал дед, и принялся стучать каблуком сапога по полу.
- Куда! Етить тя! - подскочила к нему баба Зоя, - Половик новый порвешь! Стой, я сама сниму.
Дед пытался вырвать у нее из рук ногу с сапогом.
- Уйди, вроге мать! Никогда не помогала и сейчас не надо.
- Это я-то не помогала?! – воскликнула баба Зоя, - Я-то не помогала? Езус Марья! Давай ногу тяни, етить тя, тяни, кому говорю.
Она сняла с него сапог, наклонилась за вторым. Дед изворачивался. Она все-таки подлезла и стала стаскивать второй.
- Никогда ты меня не понимала. Никогда!
- О, Езус, да что ж тебя понимать? Не крутись, дай сапог стащу.
- Не понимала!
Она все-таки стянула с него и второй сапог.
- Человеку не много надо в этой жизни, - продолжал дед, пока баба Зоя расстегивала ему плащ (- Матка Боска, грязный-то какой, етить тя!), - Всего-то, чтобы дома его выслушали. Согрели. Слышь, Илюшка, - крикнул он мне в комнату, - Мужику что надо?
- Не приставай к ребенку! Ишь напился. Чего цепляешься к парню?
- Чего мужику надо, - не слушал дед, - Чтобы его понимали! Заладила: водка-водка… С друзьями. С товарищами. Грибов набрали! Ты бы вот поглядела, сколько грибов. А ты не верила. Смотри, Илюшка, - я подошел, - смотри только сколько грибов!
Он наклонился и снял с ведер листья папоротника.
- Смотри!
Ведра и правда были полны грибами.
- А что за грибы-то? - подскочила баба Зоя, - Что ты принес-то?
- Черные грузди, - гордо сказал дед.
- Какие грузди, - запричитала баба Зоя? – Какие грузди? Разве ж грузди такие?
- А какие?!
- Не знаю, да вроде, не такие.
- Какие не такие, вроге мать? Сама не знаешь, какие.
- Не знаю, у нас в деревне их не было. У нас все обабки, да белые, да петушки еще. Свинушки тоже, их еще коровники зовут, да их не берет никто. А груздей в наших околках не было никогда.

- Ну вот, не знаешь, а это грузди. Грузди, тебе говорят. Пойду искупаюсь, - и поковылял в ванную. На пороге остановился, повернулся к бабе Зое и сказал:
- Вот и накаркала!
- Иди-иди. Искупаешься, чистый будешь, на человека станешь похож. Иди. Я пока супа нагрею.
Посвежевший, намывшийся дед сидел за столом перед тарелкой горячего супа.
- Ну, что, Зоя, ты на меня смотришь? Может, рюмку нальешь, вроге мать?
- Да куда ж тебе еще рюмку, горе, - причитала баба Зоя, протягивая деду приготовленную заранее бутылку, - Сильно-то не пей, а? Хороший уже.
Дед выпил, вздохнул, съел две ложки супа, налил, еще выпил, еще вздохнул.
- Понимаешь, Илюшка… Вот это все для человека… - он обвел стол, плиту, бабу Зою и кухонные полки руками, - Вот это все не то. Не то, понимаешь. И не то, что город. Это тоже не важно: город – не город. Можно и в деревне так же жить, как свинья. Можно и в лесу. Я вот сегодня ходил по лесу, - он понизил голос, - с мужиками на полянке посидели, сам понимаешь, - снова повысил, - Но это тоже не важно… - он беспомощно смотрел на меня, - Понимаешь… Жизнь это… Вроге мать… В жизни важно… Ну, нету у меня образования, - со всем возможным сокрушением зарычал он, - нету! Пять классов и все, потом на заработки пошел. Без отца… Война… Юнгой, грузчиком ходил, голодал… Ты же знаешь, Илюшка. Как сказать? Вот жизнь… А дальше-то как сказать? Жизнь… А ты, учись, учись хорошо, когда вырастешь, скажешь… что жизнь это… это… Человеку нужно… это… Ведь понятно же, что нужно, понятно… А сказать как?
Он налил и выпил еще рюмку.
- Суп-то ешь, - запричитала баба Зоя, - что же без закуски?!
Дед отмахнулся.
- Жизнь, понимаешь… Эх… - он вдруг сообразил, - У Палыча, Илюшка, прораба нашего, на юбилее, вроге мать, черные грузди были. Хрустят такие. С луком, с маслицем. Рюмку в рот, на вилку груздя берешь, лучка и в рот. И хрум, вот так, хрум! Еще берешь груздя, лучка, на вилку и в рот. И еще хрум. И пахнут укропом. Чесноком. На вилку – и в рот. Понимаешь, что я имею в виду? Поэтому жизнь, внучок… Жизнь она… Вот они не понимают… - он снова повел рукой в направлении плиты и бабы Зои, - Мужики, они больше понимают. Они так и говорят, ну, - он опять понизил голос, - Мы там немного посидели в лесу, - и опять повысил, - Я им говорю, мужики, жизнь это… Это… А они мне так и отвечают, правильно говоришь, Петрович. Эх…
Он наклонился ко мне и обнял меня за плечи.
- Я ужасно, Илюшка, хотел сегодня черных груздей набрать. Два ведра. Ужасно. И набрал. Черные грузди…
Он ткнулся лбом мне в плечо.
Баба Зоя подскочила, подняла и повела его в спальню.
- Ну! Ну! Чего ты, Вася, ну… - гладила и похлопывала его по спине.
Потом вернулась, села, руки положила перед собой на передник.
- Дед-то наш, стареет. Пить совсем не может. Мужики молодые пьют, и он за ними… Матка Боска Ченстоховска! Грибы!
Снова отодвинула с них лопухи.
- Два ведра ведь притащил, как обещал. А вдруг это и не грузди вовсе? Пойду Валентину, соседку, позову, может, знает. Дед проспится, расстроится. Если что не так, скажу утром, что засолила. А пока он на работе, сходим, Илья, на базар с тобой, нормальных купим да засолим. Груздей ему захотелось, а мне морока, етить тя…

Не будет покоя, пока жив Джавдет.

...се, Ангел Господень является во сне Иосифу и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе, ибо Ирод хочет искать Младенца, чтобы погубить Его.
14 Он встал, взял Младенца и Матерь Его ночью и пошёл в Египет,
15 и там был до смерти Ирода

Мф, 2