За годы на Русском Севере я насмотрелся на наш исконный патриотизм.
Наш Север большой и суровый.
Наша Мезень самая прекрасная.
Наша река самая могучая.
Наши берега самые высокие.
Наши луга самые заливные.
Нашу Семгу Рузвельт ел и хвалил.
Наше молоко и масло самые вкусные.
Наши ветра самые ледяные.
Наша мошка самая кусачая.
Наши болота самые необъятные.
Дома наши предки ставили самые крепкие.
Наши люди самые закаленные.
Наши характеры поморские самые цельные...
Но детей мы стараемся выпихнуть учиться в Ленинград или Москву, ну хотя бы в Вологду.
Да чтобы там и остались.
Пускай хоть они поживут.

Гневная дама пишет в каменте, что из моих слов про то, как уносит новоначальных, следует, будто я хочу, чтобы в строгих православных книжках писали, что все эти правила можно нарушать.
- Вы не поняли. Не надо писать в книжках, что эти правила можно нарушать. Достаточно написать, что эти правила можно соблюдать.

Прочитал недавно о стариках, которые из дома уходят, в никуда, что это они Царство Божие идут искать. Что им так уже тошно здесь, вот они и рвутся уже в другой мир, желанный.
Еще читал когда-то, кажется у Златоуста, что все эти наши устремления к ложным кумирам: богатству, блуду, власти, славе, вкусной жратве, вся ненасытность наша в их стяжании - от неправильного выбора пути в Царство Божие. То есть душа рвется в Царствие Небесное, в нетленное. А созидает в тленном.
То есть у нас ошибка на ошибке. Ошибка на ошибке.
Вот сижу и думаю:
- Я человек грешный, и вот я огорчился о себе, о других. Богу ли не пожалеть нас, не сумевших отличить правой руки от левой, заблудившихся в не туда.

Сначала, когда они маленькие, ты им говоришь:
- Ну что, поехали причащаться!
Потом они подрастают и вступают в переходный возраст, и ты изменяешь формулировку на:
- Вы причащаться с нами поедете ?
Потом они становятся совсем большими. Женятся, работают и даже живут в другом городе. И ты им говоришь, вроде, совсем по-новому:
- Ну, вы сами решайте, причащаться вам или нет!
То есть, вроде бы, количество свободы от года к году неуклонно увеличивается. А с другой стороны, ты видишь совершенно отчетливо, что никакой свободы при этом не прибавляется.
Вопросы же задает папа. И каждому ясно, какой ответ на них правильный.
Получается, настоящая свобода - не спрашивать и ждать, когда скажут сами:
- А я, папа, вчера сходил причастился.

Совсем-совсем мало пожертвований...
Помогите автору
+79216459607
dd.invest@yahoo.com

МАМА И ЕЕ ЖИЗНЬ
Мама моя, простая сибирская омская девочка, из самых пролетарских низов, дочь полуграмотных родителей, в первом браке была замужем за образованным евреем, за моим папой, он был старше ее на 36 лет.
Они прожили 8 лет.
Потом за сверстником, он был русский, тот самый дядя Толя, человек был простой и пьющий. Они прожили 4 года.
Потом были всякие многочисленные романы, без какого-то национального и культурного предпочтения.
Потом она снова вышла замуж за еврея, Эммануила Исааковича. Он был старше ее на 22 года. Они прожили 5 лет.
Потом она ушла от него к очень простому русскому пареньку, который был моложе ее на 10 лет. Они прожили 18 лет вместе.
От него она ушла к еще более простому псковскому парню, который был младше ее уже на 18 лет, то есть был моим ровесником. Он был, конечно, же русский.
Уже когда она переехала из Пушкинских Гор в Питер, у нее пошли инсульты и началась деменция, я ее год селил в санатории "Северная Ривьера", в Зеленогорске на берегу Финского залива. И там она познакомилась с человеком, которого звали Рафаил Савельевич. В свои 87 лет, он все еще был главным конструктором каких-то глубинных бомб. Маме было 66 лет, но деменция.
Рафаил Савельич, был еврей, разумеется. Лет десять как схоронил жену. И завел любовницу. Не старую еще, лет 75-ти. И с этой любовницей он раз в году, в августе ездил в этот самый санаторий. И вот в тот год, когда там жила мама, за месяц до запланированной давно уже поездки случилось несчастье. Любовница умерла.
И он приехал, ведь путевки были уже оплачены. Он ходил тихий, неопределившийся такой. И все доктора и нянечки, которые его десятилетиями там уже знали, ему ужасно сочувствовали. И пытались помочь ему наладить свою личную жизнь. И там оказалась моя мама. И они там оказались с ним за одним столом. И потом они случайно как-то там стали гулять по дорожкам. А потом сидеть на берегу залива. А потом мама ему начала рассказывать про Пушкина. Это было в 2014, деменция была, но про Пушкина она еще могла тогда рассказать. И любимого Гумилева еще могла читать вслух. А он любил такую, знаете, поэзию: Симонова, Некрасова, Лермонтова.
Это те стихи, которые любил когда-то мой папа. А папа для мамы всегда оставался легендой, и когда я приезжал к ней, она, как девочка, волнуясь, рассказывала мне про Рафаила Савельевича и про то, как же он похож на папу.
Рафаил был старше ее на 21 год.
Потом он уехал.
И звонил ей.
И она звонила ему.
У него никого не было. Ни детей, ни родных.
Они звонили друг другу.
Иногда он приезжал.
Они гуляли по дорожкам.
Это продолжалось года два.
Он приезжал только в самом начале, потом перестал.
Только звонил.
И она звонила.
Мама ждала, когда он сделает ей предложение.
- Ты знаешь, сынок, мне кажется, что у меня в жизни было только два мужчины, - говорила она мне, - твой папа и Рафаил.
Он продолжал звонить. Они разговаривали часами.
А мама просила меня взять у нее паспорт и поменять его, чтобы в нем не видны были ее предыдущие браки. Почему-то ей было это неприятно, что он узнает про ее брак с тем простым русским парнем, который был моложе ее на 10 лет.
Потом я перевез ее в Лисий Нос.
Он звонил.
Потом мы сменили три квартиры в Лисьем Носу, нигде она уже не уживалась.
Он звонил.
А потом мы переехали в пансионат.
А потом она как-то постепенно разучилась сама набирать номера на телефоне.
А потом она разучилась и как это отвечать на звонки...
А потом она в пансионате встретила Юрий Федоровича, помните того 87-летнего капитана дальнего плавания, который ничего не мог вспомнить в том числе и кто она и как ее зовут, я вам про него рассказывал. И мама в него влюбилась.
А потом, когда я спрашивал ее, помнит ли она Рафаила, она удивленно смотрела на меня и спрашивала:
- А кто это?
У нас с младшей моей сестрой Наташей есть любимая история.
Когда она собралась в начале нулевых уезжать в Израиль, и что-то там непонятное было с подтверждением ее еврейских корней, маму пригласили на беседу в Израильское консульство.

Мама пошла, и ее стали спрашивать об обстоятельствах ее брака с Эммануилом Исааковичем. И задавали какие-то дурацкие вопросы, которые выводили маму из себя.
Наконец, она не выдержала и достала мое свидетельство о рождении, где написано, что папа мой - Забежинский Арон Захарович, а сам я - Илья Аронович.
- То есть Вы русская? - спросила консул, - А у обоих Ваших детей отцы евреи?
Мама встала, посмотрела на тетеньку-консула сверху вниз и произнесла:
- Я рожаю своих детей только от евреев.
Юрий Федорович умер в ковидное лето 2020, за год до мамы. Они ходили, взявшись за руки. Она кормила его фруктами или шоколадкой, просто сидела, читала ему журнал или какие-то книги Тынянова или Эйдельмана, которые у нее лежали на полке, и в которых, казалось, она сама уже ничего не понимала. Хотела за него замуж.
Говорила:
- Иленька, ну почему нам нельзя пожениться? Посмотри, как мы любим друг друга. У меня в жизни было только два мужчины - твой папа и Юрий Федорович.
Когда он умер, ей не сказали. Просто увезли его рано утром. А она не удивилась, когда он не вышел на завтрак. И не стала заходить к нему в комнату, чтобы спросить, почему он не вышел. И еще целый год она прожила и ни разу про него не спросила. А мы не напоминали. Потому что не знали, что нужно будет отвечать.

Конечно люди, которые считают себя Церковью, то есть епископы и священники, знают и понимают, что большая часть простых членов Церкви никогда не читала Библии, плохо знает ее содержание, не понимает богослужения, не знает догматов, и совершенно не владеет никаким богословием. И вообще с трудом может осознать свою духовную жизнь или описать свою веру.
Но таким людям Церковь говорит:
- Ничего страшного, что вы ничего не знаете и не понимаете. Вы просто живите в доверии к Церкви (к епископам и священникам). Если Церковь говорит "зло", значит это зло. А если говорит "добро", значит - добро. Делайте, что говорит Церковь и поступайте, как говорит Церковь. И спасетесь.
На практике это означает, верьте, что во главе Церкви все в порядке, там сидят люди, поставленные и наученные Святым Духом. И это научение от Святого Духа, оно распространяется в Церкви строго по вертикали: от епископов к священникам, простых людей оно не касается. А вам Святой Дух делегировал вашего приходского священника, будьте у него в послушании, не задавайте глупых вопросов, он вас плохому не научит.

Христианские Церкви в 20 и даже 21 веках не на переднем краю в усилиях по умягчение человеческих сердец и нравов. Они, скорее, отличались и отличаются в благословении своих правительств, на ведении всех и всяческих войн и репрессий для реализации самых ужасных ненавистнических и даже часто совершенно садистских идей в отношение людей и каждого отдельного человека. Умягчением нравов, как ни странно, занялась культура. Очевидно, часто под воздействием Евангелия. но это не были епископы или священники, разве кроме нескольких имен. Это были и есть художники: писатели, живописцы, режиссеры, музыканты. Светские мыслители.
Церковь потом сама вынуждена была догонять. И уж если не в ногу с культурой и обществом, то хотя бы поспешая за ними, бежать вприпрыжку, постоянно отставая.
Я тут обдумывал страстную седмицу. Сколько эстетических усилий - музыка, стихи, чтение, пение, изображения, цвета облачений, ладан, проповеди - тратит Церковь, чтобы достаточно искусственно возгреть в нас к утру великой Субботы горечь, скорбь и даже слезы об убитом Богочеловеке. Когда она тратила столько же сил, чтобы побудить нас погоревать о людях, о человеке? Почему я говорю об искусственности? Так это не я. Это Иоанн Богослов. Он ведь нам говорит, что если ближнего, которого видишь не любишь. То как можешь говорить, что Бога, которого не видел - любишь?
Сколько в нас действительной искренности в нашем плаче о Боге, когда не плачем о человеке, о людях?

Христианские Церкви в 20 и даже 21 веках не на переднем краю в усилиях по умягчение человеческих сердец и нравов. Они, скорее, отличались и отличаются в благословении своих правительств, на ведении всех и всяческих войн и репрессий для реализации самых ужасных ненавистнических и даже часто совершенно садистских идей в отношение людей и каждого отдельного человека. Умягчением нравов, как ни странно, занялась культура. Очевидно, часто под воздействием Евангелия. но это не были епископы или священники, разве кроме нескольких имен. Это были и есть художники: писатели, живописцы, режиссеры, музыканты. Светские мыслители.
Церковь потом сама вынуждена была догонять. И уж если не в ногу с культурой и обществом, то хотя бы поспешая за ними, бежать вприпрыжку, постоянно отставая.
Я тут обдумывал страстную седмицу. Сколько эстетических усилий - музыка, стихи, чтение, пение, изображения, цвета облачений, ладан, проповеди - тратит Церковь, чтобы достаточно искусственно возгреть в нас к утру великой Субботы горечь, скорбь и даже слезы об убитом Богочеловеке. Когда она тратила столько же сил, чтобы побудить нас погоревать о людях, о человеке? Почему я говорю об искусственности? Так это не я. Это Иоанн Богослов. Он ведь нам говорит, что если ближнего, которого видишь не любишь. То как можешь говорить, что Бога, которого не видел - любишь?
Сколько в нас действительной искренности в нашем плаче о Боге, когда не плачем о человеке, о людях?

Я уже в таком возрасте, что....
...когда ты садишься в лифт, а там уже стоит молодая симпатичная девушка, и ты у неё спрашиваешь:
- Какой Вам этаж?
И она отвечает
- Последний
А ты говоришь:
- А мне тоже последний.
И она не краснеет и не бледнеет, и не пытается вырваться в ещё открытую дверь. А спокойно доезжает с тобой на этот самый последний этаж. Глядит в пол. И ни разу, слышите, ни разу не стрельнет из любопытства глазами снизу верх - а вдруг ты, в принципе, еще ничего.

«Когда мы собираем на БПЛА, другие с жиру бесятся»: священник о дизайнерском куличе за 100 тыс. рублей
Священник СВО Сулейманов: кулич за 100 тыс. рублей искажает смысл Пасхи

Дизайнерский кулич стоимостью 100 тыс. рублей искажает саму суть праздника Пасхи, заявил NEWS.ru помощник главного военного священника по взаимодействию с добровольческими и казачьими подразделениями в зоне СВО Владислав Сулейманов. По его словам, попытки сделать праздничный хлеб предметом роскоши противоречат христианским заповедям.

Что могу сказать о пасхальном куличе за 100 тыс. рублей? Безумно и глупо. Если человеку хочется сходить с ума, пусть сходит, не надо впутывать Церковь. Изначально, если мы обратимся к истории кулича, то это хлеб, который ставился за столом на место, где должен быть Христос среди апостолов. Искажать, видоизменять его, дорабатывать золотом — неправильно. Делать его не общедоступным — неправильно вдвойне. Когда мы собираем на БПЛА, другие с жиру бесятся, искажают понятие праздника. Это не от большого ума. Здесь получается строгая сегрегация на тех, кто может себе это позволить и не может. А Христос сказал: «Скорее верблюд пройдет сквозь угольное ушко, чем богатый наследует Царство Небесное», — сказал Сулейманов.

Ранее заместитель председателя Всемирного русского народного собора Михаил Иванов выразил мнение, что продажа в преддверии Пасхи куличей с сусальным золотом по цене от 25 тыс. до 100 тыс. рублей является настоящим кощунством. По его словам, превращение пасхального символа в предмет роскоши выглядит особенно цинично, когда страна ведет СВО.

А вдруг вы захотите поздравить автора с Фоминой неделей...
Ну или вообще просто помочь.
Вдруг вам вообще нравится и интересно то, что пишет автор, и вам хочется, чтобы он продолжал писать?
+7-921-645-96-07
dd.invest@yahoo.com

НЕ ДОМА
Что-то меня в последние пару лет не оставляет впечатление происходящего передо мной театрального действа.
Ну правда же - Христос воскрес 2.000 лет назад.
Он не Озирис. И это не история про Персефону, которая расцветает и увядает каждый год.
Иисус Христос не воскрес в прошлое воскресение ночью. И за 3 дня до этого Он не умер. Это было 2.000 лет как. И мы переживаем это вполне трезво всю свою жизнь - эту Его смерть и это Его Воскресение. Которое было. Действительно было.
Меня немного колбасило на страстной на 12 Евангелиях. Я это все знаю. Я это много раз читал и слышал. И вот это чтение по поводу специальных отрывков. Или пение каких-то ассоциирующихся с этими текстами песнопений: каждый год одних и тех же... Какое-то нагнетание, когда не нагнетается. Куда девать это счастье, что Христос воскрес? Надо как-то искусственно забыть про него на специальной неделе?
Вот, мы начинаем уже две недели назад, Господь входит в Иерусалим.
Слушайте, никуда он не входит. Бывал я в том Иерусалиме. Никто не выйдет Ему навстречу с ветками и уж точно не снимет с себя одежду и не постелит под ноги ослу, в том числе потому, что осленка в современном Иерусалиме нужно еще поискать.
Да и мы с вами, мои дорогие, не в Иерусалиме. Вы в Петербурге, Москве, Омске, Мезени, Калуге или, например, в Дюссельдорфе. А я в Париже. А до этого я жил в Петербурге, и во многих других горах. И я радовался, что Христос воскрес. Не вот это вот все, что в церковных службах происходит на Страстной, где символически Он въезжает, символически проклинает смоковницуу, симвволически ему помазывают голову, символически он творит первую евхаристию, а перед этим символически моет ноги ученикам.
Я не понимаю, ну хорошо, чего-то я перестал понимать, зачем весь этот символический театр. Когда я и так верю, что он въехал, вошел, проклял, омывал, был мучим, распят и пр.
Я через многие города и страны добрался наконец до, возможно, лучшего храма не земле, ну той земле, где мне разрешают находиться. И почему-то оказывается, что это замечательно. но....
Почему все не так?
Я не переживаю страдания Христа.
Я не переживаю Его страсти, как сегодняшние страдания и страсти.
Вот что хор лажает, я переживаю.
Меня это терзает.
Что "Разбойника" спели не того, к которому я привык, или что отказались даже попробовать, просто один раз из четырех даже не позволили попробовать спеть "Душе моя", просто послали, даже ноты не стали смотреть, сказали:
- Вы тут понаехали и ничего не понимаете в православном богослужении.
Не дали. Вот я переживаю.
Вот про кости вышел регент и запел.
Ну нормально, наверное, пел, но мне не понравилось. Всегда это место читали. Я понимаю. как можно классно прочитать про "кость к кости". Но его зачем-то спели. Ну ладно.
Короче страдают, наверное, мои эстетические ожидания. А литургических, то есть каких-то мистических, на грани между этим миром и Тем, Божественным, про что богослужение, кажется, и должно быть, у меня не происходит.
Христа в прошлую пятницу не распяли и на следующий день не погребли. Это было 2 тысячи лет назад. И плащаница - это не Христос во гробе. Христос 2 тысячи лет уже восстал из гроба. Впрочем, кажется, я иду по кругу.
Есть в этом желании и часто даже требовании снова прочувствовать, ощутить, вот это горе, ужас, сочувствие. да еще и помножить на вечное:
- Это мы с вами, дорогие мои распинаем Господа своими грехами...
Есть в этом что-то надсадное.
Как у Бродского "среди кирпичного надсада".
Что-то даже сектантское, что-то неживое.
Пост к концу.
Я 5 лет не постился, и тут в этом русском оазисе в Париже, вдруг потянуло. И я не ел прошлым постом мяса. Раньше я вообще ни молока, ни рыбы Великим постом не ел. Одни крупы, макароны да картошку.
А тут без мяса. И чего-то нету этого вот гастрономического нетерпения. Раньше я мечтал не только о студне, ну вы читали про мои великопостные отношения со студнем. Я мечтал про то, чтобы кусочек полукопченой колбаски с чесночком да на столовый или дарницкий хлебушек положить и с вареным яичком. И рюмкой коньяку или даже водки заесть ночью, после долгой пасхальной службы.

И можно еще клюквенного морсика в компанию.
А тут я чего-то перестал мечтал. Я вот вообще ни о чем не мечтаю и даже не могу представить, о чем стоило бы помечтать...
Я был в Грузии. Там было ужасно в церкви, какое-то просто сиротство...
Корявое полурусское богослужение, бестолковое чтение и пение, где никто не понимает, что читает и поет. Убогие старые голоса, престарелые русские регенты, непонятный грузинский. И я думал, что дело в этом. И я так мечтал. наконец. вернуться, вернуться домой.
И вот я, кажется, оказался дома.
Мне и правда часто кажется, что я дома.
И я даже пишу, что я наконец-то дома.
И пытаюсь так чувствовать, что я дома.
Но я не дома.
И вот я, кажется, вернулся.
И я не вернулся.
Я точно не вернулся.
И, главное, я не понимаю и даже предположить не могу, куда возвращаться.
...и дал сыну своему имя Гирсам, потому что, сказал он, пришелец я в земле чуждей.
Трудно передать это. Попробую еще раз.
Мы всё думаем, я все думаю, что мы уехали куда-то из дома и не можем никак вернуться домой. И все ищем этот покинутый дом.
А мы уехали, не из дома, мы уехали от самих себя. Далеко-далеко. И, возвращаться нам некуда. Да и дороги замело.

Вот Ниневия, например... Казалось бы, покаяться надо всему народу, и Господь пройдет, оставит, помилует свой народ.
А только кому каяться-то?
Мы, которые против войны, мы ни в чем не виноваты. Мы же против. В чем нам каяться?
А те, которые за войну - тоже каяться не станут:
- Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за ними.
Нету повода для покаяния вообще ни у кого, понимаете, ни малейшего.

Церковь - это у нас типа как семья. У нас есть великий отец Патриарх, и еще отцы поменьше - епископы, наши владыки, а мы в ней все чада, то есть дети. То есть у нас тут отношения основаны на любви.
Но заметьте, что русские православные не пишут писем и воззваний своим церковным отцам, чтобы заступиться за Украину и прекратить войну.
Они не пишут Патриарху Московскому.
Они не пишут ни одному архиерею.
Вдруг какой-нибудь самый завалящийся епископ взял бы да и заступился, призвал к милосердию?
Вспомнил бы про "Блаженны миротворцы...".
Один! Один хотя бы плюнул и сказал:
- Да пропади они пропадом мои митра, посох и мантия! Окончу жизнь простым монахом. Заповеди Божии и Любовь - важнее.
Но нет, русские православные знают опытно, здесь, в Русской Церкви, нет миротворцев.
Здесь карьера и занимаемый пост важнее заповедей. Важнее любви.
Здесь некому писать.
Нету никакой семьи. Пустыня.
И это вот все не отцы.
Волки.
Ты напишешь им письмо, а они тебя загрызут.
Пустыня полная волков.

Вот что интересно. Они там, на Западе, когда хотят показать причинное место, высовывают вверх тонкий длинный средний палец. Вот мол.
А что русский человек?
Русский человек, как известно, показывает то же самое место в виде руки от локтя и до сжатого на конце кулака.
Вот, мол, какой у меня.
На мой взгляд, у нас, у русских, явное самообольщение и переоценка своих возможностей.
Мне кажется, что вот от этого все.
Угрожаем вот этим. А у самих в штанах - каждый знает, что там на самом деле у него в штанах.