Вот я скажу вам. Я уже четыре года работаю дома и скоро еще четыре года как в бегах.. Кресло - стол - клавиатура - монитор. Где-то между ними всеми - я.
А десять лет перед этим я делал по 4-6 перелетов в неделю и несколько тысяч километров переездов по бездорожью тоже за неделю.
И на мне висело несколько сотен рабочих мест, а по сути, живых людей, которым я все эти годы просто чудом находил денег на зарплаты, и никогда не знал, найду ли я их завтра.
Меня женщины в пыльном гремящем лесопильном цеху хватали за рукава и полы моей куртки и просили "Работу! Дайте работу!".
Я держал зал из сотен голодных заводчан, которым годами не платили зарплаты, и они орали на вице-губернатора "Убирайся вон!", а мне ни один не смел слова сказать, потому что знали, что я работаю для них и ни разу их не подвел и не кинул.
Ни один человек во всей Архангельской области, а уж у нас в Мезени подавно, не может сказать мне, что я его кинул.
Я строил мосты, заливал ледовые переправы, я пробивал деньги на дороги, где никто не пробивал, и строил их.
Меня там уже нет, а дороги есть.
Я решал вопросы с разрешениями, лесными аукционами, сертификатами, вывозкой леса.
Что делать если лесовоз перегородил дорогу всем остальным лесовозам, с забоем десятков тысяч оленей, продажей того, что из этого забоя получалось.
Я ложился каждый день в пять, вставал в восемь.
Я проводил до 14 встреч за день.
Я коптил колбасу и вялил филей из оленины, строил отношения с губернаторами, их заместителями, оленеводами, лесозаготовителями, хозяевами торговых сетей, банкирами. учеными, изобретателями, руководителями Администрации Президента.
У меня ценное оборудование стоимостью 7 миллионов резали местные пьяницы на цветмет стоимостью 60 тысяч рублей.
У меня тонули вездеходы и трактора, падали мосты, я оказывался отрезан от Большой земли на недели, меня тошнило в АН-2, я летал в самолете с открытой дверью, я просто держал ее за ручку, чтобы она совсем не открылась.
Я вброд переходил реку Мезень шириной 4 километра летом и проваливался под лед весной и осенью.
У меня миллионы рублей растворялись и новые вдруг откуда-то находились, меня кидали на миллионы, и добрые люди мне эти миллионы приносили просто в подарок.
У меня давление на совещаниях скакало до 220/120, у меня рабочие погибали.
Я плакал, реальными слезами плакал по ночам оттого, что ничего не получалось.
Два часа рабочие ждали моей команды резать лесопильный цех на металлолом, потому что я сидел и выл от бессилия, что я не могу спасти завод.
Я под бандитскими пушками лежал под столом, отказываясь подписать нужные им бумаги и не знал, пристрелят меня или нет.
В честь меня в Мезени хотели назвать улицу, и наш приходской священник за пятнадцать минут до смерти последнему на этом свете позвонил мне, чтобы попрощаться...
"Я входил вместо дикого зверя в клетку..."

А вот вам и не грузинский храм и не болгарский, а русский. Никольский храм в Софии.
Почему-то в Русской Церкви всегда есть, про что написать.
Была Литургия Великой Субботы.
Диакон собирается читать Евангелие. Дай, думаю, запишу и выложу.
Еще раз.
Храм Божий.
Читают не секретный план бомбардировок Украины, а Евангелие.
Не просто Евангелие, а радостное Евангелие о Воскресении Христовом.
Включил телефон и слушаю.
Слушаю и радуюсь.
Ну вы знаете, там Ангел возвещает, что Христа во гробе нет, что Он воскрес.
И вот в этот самый момент, когда гроб открыт, камень отвален и Ангел, кто-то дергает меня сзади за футболку.
Что случилось?
Бабушка сзади. Обычная бабушка. Не из работниц. Просто бабушка. Машет руками и громко шепчет:
- Нельзя снимать! Здесь нельзя снимать!
Ну я выключил, убрал телефон в карман. Стал по стойке смирно.
Почему так?
Почему за месяцы после отъезда из России ни в одном греческом и болгарском храме мне не сделали ни одного замечания: как ходить, что носить, что писать, снимать или не снимать? И только русские, мои же родственники по плоти и по паспорту...
Почему этой бедной бабушке нет дела до Евангелия, нет дела до того, что Христос воскрес? А есть дело, включён у меня телефон или нет?
Честно скажу, расстроился я ужасно. Даже мужик, который после службы пристал ко мне, чтобы я не писал больше про то, что вижу тут, на приходе, меня не расстроил совершенно. Но вот эта бабушка, которая не разбирает, чего там читают, зачем там читают, евангелие-шмевангелие, воскресение-шмоскресение, ангел-шмангел, вы давайте-ка порядок соблюдайте, нечего, здесь вам не тут..
Эх...
Но это еще не все. Великая Суббота. Закончилась служба. На выходе из Русского, напомню, храма после Литургии и причастия был остановлен мужчиной в черном с длинной черной бородой:
- Нехорошо, - сказал он.
- Что нехорошо?
- Зачем Вы про нас пишете?
- А что не так?
- Зачем Вы пишете, что тут у нас происходит?
- Не у вас, а у нас, - сказал я, - Это не только ваш дом, но и мой.
- Что? - удивился он.
- Это и мой дом тоже.
- Не надо про нас писать.
- Послушайте, ведь если бы я хвалил все, что здесь происходит, Вы бы слова мне не сказали. А я пишу о том, что дурно. А вы, вместо того, чтобы исправить это дурное, пытаетесь мне указать не писать про это.
- Не надо про нас писать, - снова сказал он.
- Это мой дом, - ответил я и пошел своей дорогой.

«…ЕСЛИ В МОЕЙ ЖЕНЕ – БЕС»
У нас в Церкви есть люди, для которых не пишут специальных книжек монахи или старцы. Для них не издают специальных учебников, как им входить в Церковь. И в семинариях на уроках «Пастырского богословия» работе с ними не посвящают отдельных занятий. Это взрослые новоначальные и христиане, живущие в смешанных семьях. Когда ты один христианин, а вся твоя семья и все близкие вокруг тебя – нет.
Тебе года 33-34, у тебя все в жизни сложилось, образование, хорошая работа, достаток, дом построил, дерево посадил, родил сына, и не одного… Жена – самая любимая на свете. С тещей и тестем взаимопонимание. Свои родители еще живы и здоровы. Заграницу ездишь, книжки читаешь, выставки, музеи, баня, друзья, дом – полная чаша. Но какой-то зуд. Все то, да не то. Ты крещеный. Ты даже венчался – ну да, мы же русские, значит, православные. Ты даже с женой в церковь заглядываешь на Пасху и на Рождество. На отпевание к родственникам. Ты даже крестный у нескольких племянников и детей друзей. Да и так бывает, зайдешь в храм по пути. Но церковная служба тяготит тебя. Слов и смысла ты не понимаешь. Видишь, что все крестятся, ты тоже пытаешься креститься. Все кланяются, кланяешься и ты. Но хочется отсюда поскорее уйти, сбежать. Что там происходит? Что они там все делают? Какой в этом смысл? И ты сбегаешь.
Нет, ты не враг Церкви. И даже надеешься, когда-нибудь в этом разобраться. А так ты любишь и по России проехаться, и в каком-нибудь Новгороде или Пскове позволить своему сердцу замереть от того, какая красота и какая древность.
Ты думаешь о смысле жизни. Есть привычка думать. Эта привычка не дает тебе покоя. Ты думаешь, но смысла не видишь. Много раз ты сталкивался со смертью. Ты видел смерть самых-самых близких людей, и ты эту смерть примерял на себя. Ты давно, давно уже понял, что умрешь и ты. Ты запустил эту мысль в свое сердце, мысль о небытии. О том, что когда-то тебя не будет. И переживание своего неотвратимого небытия окатывало тебя не раз неизлечимым ужасом. Тем ужасом, который глушится только одним – никогда, никогда о нем не думать, что угодно, только не пускать это переживание внутрь себя.
Но как же жить? И ты придумываешь себе смыслы. Жить просто, чтобы жить. Радоваться каждой минуте, вкусно есть, сладко отдыхать, интересно работать, любить родных, ценить дружбу. Наслаждаться общением. И только не думать, что когда-то тебя не будет. Совсем не будет. Вот вообще…
Однажды ты едешь с друзьями, так, за компанию в Псково-Печерский монастырь. Ты знаешь это место, ты любишь это место, там красиво, там тишина необыкновенная. Там пещеры – а в них какое-то что-то, ты не можешь объяснить что. Хорошо там тебе быть, вот что ты только можешь про это сказать. И вот вы едете с женой и сыном, попадаете в монастыре на экскурсию, да ты, впрочем, много раз уже бывал там на этих экскурсиях. Но что-то теперь не так, как обычно. Послушник-экскурсовод ведет вас в пещеры. Гроб с мощами Вассы, он рассказывает про Вассу, говорит, хотите, можете приложиться. Ты прикладываешься. Все прикладываются. И жена, и сын, и друзья, все прикладываются. А у тебя сердце отчего-то бьется. И дальше вериги Лазаря. Опять все прикладываются. И ты. И вы идете по пещерам. И в Успенский храм. И в келью к Симеону. И на Святую горку. Все весело, все шутят, думают, куда заехать пообедать. А у тебя дыхание сдавливает и сердце колотится: тук-тук, тук-тук…
На выходе из монастыря, в лавке лежит книжка «Православные святыни», небольшая брошюрка. Так, походя, ты зачем-то покупаешь ее. Интересно… Вы возвращаетесь домой.
Проходит почти месяц обычной жизни. Однажды вечером, когда домашние уже спят, ты находишь на полке эту брошюрку. Садишься и читаешь всю ночь. Про какие-то исцеляющие источники, про обретенные мощи, про мироточащие иконы, про помощь святых. И то же самое переживание охватывает тебя, как когда-то в пещерах, так же сердце бьется. И что-то зовет. И откуда-то мысль приходит, даже не мысль, а твердое знание, что смерти нет. И это чувство и это знание зовут тебя, зовут так, что вот нельзя теперь, как раньше, нужно все-все бросить и идти. Куда?

Откуда-то, из общей образованности приходит, что нужно идти причаститься. Из той же образованности понимаешь, что нужно исповедоваться, а к причастию идти натощак. Утром ты говоришь жене:
- Я на работу позже сегодня, сначала пойду в Церковь. Причаститься хочу.
- Причаститься? – говорит жена. Она не удивляется. У тебя множество чудачеств. Мало ли. Ну, причаститься…
Ты приходишь утром в большой собор и встаешь в очередь на исповедь. Очередь идет медленно, а ты стоишь и слушаешь службу, смотришь по сторонам. Видишь иконы, позолоту, слышишь хор и возгласы священника. И также сердце бьется, и также дыхания не хватает, и также одна только мысль во всем тебе: «Господи, хорошо мне здесь быть».
Пожилой священник смотрит на тебя, ты наклоняешься к нему и говоришь:
- Знаете, я первый раз на исповеди, и я не знаю, что мне делать и как мне жить. Но я хочу быть хорошим христианином, - говоришь, как думаешь, - Может, мне где-то поучиться, как мне быть христианином?
Священник смотрит на тебя внимательно:
- Поучиться? Вот ходите в храм каждую субботу вечером и в воскресенье утром на службы, вот и поучитесь, - накрывает тебя епитрахилью.
Ты причащаешься, а после службы на выходе из храма, в лавке покупаешь целую гору книжек, самых разных. Прежде всего, о монашеской жизни и о жизни святых. Вот у кого надо поучиться, вот кто мне расскажет, что значит христианином быть.
Вечером ты приходишь домой и начинаешь читать. Про уход от мира, про сладость молитвы, про темную одинокую келию, где лишь дубовая колода вместо дожа и гроба, икона на стене, да на столе свечка, про борьбу с бесами, про чудотворения, ясновидение и благодать. Ты глотаешь килограммами книги, которые возгревают в твоем сердце сладчайшие чувства и переживания. И все мысли твои заняты мечтаниями и желанием этой новой жизни. Ты в свободное время едешь не домой, а к Ксении или к Иоанну, в Вырицу или в Лавру, да еще сколько вокруг храмов с чудотворными иконами и мощами. Ты каждый вечер спешишь с работы не домой а в храм, на службу, ты в субботу не дома, ты в воскресенье не дома, ты на праздники не дома. Ты там, где Иисус Сладчайший – ты в машине слушаешь этот акафист, и тебе хочется слушать его еще и еще.
И что дальше? А дальше – ад.
Тебе ничего не хочется. Тебе ничего не нужно. Ты не хочешь работать, ты не идешь в гости, ты проклинаешь кино и театр, как бесовское изобретение, наконец, тебя не тянет к жене. Тебе хочется только к Богу, к нему одному. Туда, в храм, туда, в мир монахов и чудотворцев, икон и сладкого пения.
Да, сначала ты бросаешься со своими книжками и переживаниями к самым родным людям.
- Вот. Посмотри, какая жизнь!
Жена пожимает плечами.
- Нет, ты только почитай!
- Ну, - прочитав, говорит она, - Какая-то ерунда. Ненормальные люди. Если не есть и не спать, и молитвы твердить, то и не такое померещится.
- Но мы же христиане, - восклицаешь ты, - ведь мы же крестились, венчались.
- Ну да, - говорит твой самый любимый человек на свете, - Мы христиане. Но мы нормальные христиане, а это какие-то ненормальные фанатики.
А ты все твердишь и ей и друзьям:
- Ну как же, ну только вспомните, мы же все ездили в монастырь. Не горело ли сердце наше?
А они плечами пожимают:
- Да нет, вроде бы… Не горело…
И так они остаются все в одной жизни. А ты уже не можешь без другой.
Ты начинаешь поститься. И это ты, у которого дом всегда – полная чаша, и гостей за столом под тридцать человек. Все едят – ты не ешь.
В субботу, в день, когда вы всегда собирали гостей, к вам приезжают гости. А тебя нет.
- Где он, - спрашивают скучающие гости.
- А он в церкви, - отвечает твоя жена. И показывает на стену.
А у тебя уже там икон целая стена, каких только нет, и три лампадки горят.
А потом ты приезжаешь после всенощного, а все за столом. И все рады тебе. А ты такой:
- Нет-нет, я мясо не буду и салат тоже не буду, и водочки, ну разве одну рюмочку, мне завтра причащаться.

И все потихонечку расходятся.
А тебе все равно. Потому что ты не здесь, ты там, где сердце бьется и огонь горит, и сладость благодати разливается по всей твоей душе.
И так это все длится неделями, месяцами.
Однажды ты приходишь с всенощного. Тебе так там было здорово, так необыкновенно, молитва текла и не кончалась, сладостные чувства переполняли тебя, ты приходишь домой, а жена плачет. Она говорит:
- Ты сумасшедший. И там, в Церкви у вас все, наверное, такие сумасшедшие. Я ехала мимо твоего храма, решила забрать тебя, подвезти домой. К телефону ты не подходил. Я зашла внутрь. Увидела тебя, ты стоял с открытыми глазами. Смотрел куда-то перед собой. Я подошла. Смотрела на тебя, несколько раз прошла мимо. Ты стоял и крестился с каким-то просто безумным лицом. И ты так и не заметил меня. Это просто какой-то ужас, что происходит.
Это документальная история. Ее герой был действительно на грани того, чтобы бросить семью, детей, работу, убежать в самый дальний дикий монастырь. Он действительно приходил к священнику с вопросом «Как мне спастись, если в моей не верующей жене – бес». Жена его действительно была на грани того, чтобы самой первой его бросить, хотя бы детей спасти от этого безумия.
Милостью Божией, нашелся священник, который в течение нескольких лет помог ему прийти в здравое чувство.
Помог прийти ему к здоровому отношению ко многим вещам.
К книжкам, которые продаются в наших лавках, особенно написанным монахами и для монахов.
К словам отца-настоятеля, требующего от прихожан неукоснительно каждую субботу бывать на всенощной и каждое воскресное утро – на литургии.
К постам перед причастием, которые при частом причастии превращают жизнь христианина в один сплошной пост.
К светским праздникам, если их празднуют все твои близкие.
К посту в Новый Год, который главный праздник у всех твоих самых любимых.
К вечному нашему христианскому желанию пасти все остальные народы, сиречь поучать всех неверующих людей вокруг нас.
К тому, что День Воскресный, конечно же, праздник, но мир в семье значительно дороже и ценней, и ничего страшного не случится, если ты по возможности придешь когда-нибудь на Литургию в будний день.
Много было еще здравомысленных своевременных советов, которые помогли спасти то, что действительно ценно в очах Божьих – семью, любовь, дружбу.
Жена его по-прежнему в храм не ходит, так же, как не удалось ему обратить за много лет ни одного из своих друзей и родных. Но любовь, приязнь и дружба остались и даже, так вот глядя со стороны, мне кажется, преумножились.
Мой опыт в Церкви, говорит, что таких людей у нас много. И пострадавших от того, что без пристального внимания эти люди остались у нас в период их новоначалия, что неправильные книжки они читали, то есть часто даже правильные, но без обладания даром рассуждения, не имея верного наставничества, таких пострадавших достаточно.

Как избавить будущих священников от семинарского духа, а проще, как сделать так, чтобы они были детьми свободы, а не системы? Ну самый просто вариант на поверхности: закрыть семинарии и содействовать открытию теологических факультетов в университетах. В конце концов, перебазировать преподавателей на такие факультеты. Где будут только знания. Никаких послушаний, духовников, контроля за личной жизнью, стукачества, "тропарей" (публично вывешиваемые на доске сообщения о нарушениях дисциплины и о наложенных взысканиях, никаких однополых общежитий, "тыкания" школярской системы с ежедневной проверкой сделанных и несделанных уроков, молитв перед и после еды, дежурств по кухне и пр. Обычная университетская жизнь. Где вокруг физики, лирики, а вот ты - теолог. И преподаватели говорят тебе "Вы". Это очень сильно очень многое поправит. Очень многое.

За годы на Русском Севере я насмотрелся на наш исконный патриотизм.
Наш Север большой и суровый.
Наша Мезень самая прекрасная.
Наша река самая могучая.
Наши берега самые высокие.
Наши луга самые заливные.
Нашу Семгу Рузвельт ел и хвалил.
Наше молоко и масло самые вкусные.
Наши ветра самые ледяные.
Наша мошка самая кусачая.
Наши болота самые необъятные.
Дома наши предки ставили самые крепкие.
Наши люди самые закаленные.
Наши характеры поморские самые цельные...
Но детей мы стараемся выпихнуть учиться в Ленинград или Москву, ну хотя бы в Вологду.
Да чтобы там и остались.
Пускай хоть они поживут.

Гневная дама пишет в каменте, что из моих слов про то, как уносит новоначальных, следует, будто я хочу, чтобы в строгих православных книжках писали, что все эти правила можно нарушать.
- Вы не поняли. Не надо писать в книжках, что эти правила можно нарушать. Достаточно написать, что эти правила можно соблюдать.

Прочитал недавно о стариках, которые из дома уходят, в никуда, что это они Царство Божие идут искать. Что им так уже тошно здесь, вот они и рвутся уже в другой мир, желанный.
Еще читал когда-то, кажется у Златоуста, что все эти наши устремления к ложным кумирам: богатству, блуду, власти, славе, вкусной жратве, вся ненасытность наша в их стяжании - от неправильного выбора пути в Царство Божие. То есть душа рвется в Царствие Небесное, в нетленное. А созидает в тленном.
То есть у нас ошибка на ошибке. Ошибка на ошибке.
Вот сижу и думаю:
- Я человек грешный, и вот я огорчился о себе, о других. Богу ли не пожалеть нас, не сумевших отличить правой руки от левой, заблудившихся в не туда.

Сначала, когда они маленькие, ты им говоришь:
- Ну что, поехали причащаться!
Потом они подрастают и вступают в переходный возраст, и ты изменяешь формулировку на:
- Вы причащаться с нами поедете ?
Потом они становятся совсем большими. Женятся, работают и даже живут в другом городе. И ты им говоришь, вроде, совсем по-новому:
- Ну, вы сами решайте, причащаться вам или нет!
То есть, вроде бы, количество свободы от года к году неуклонно увеличивается. А с другой стороны, ты видишь совершенно отчетливо, что никакой свободы при этом не прибавляется.
Вопросы же задает папа. И каждому ясно, какой ответ на них правильный.
Получается, настоящая свобода - не спрашивать и ждать, когда скажут сами:
- А я, папа, вчера сходил причастился.

Совсем-совсем мало пожертвований...
Помогите автору
+79216459607
dd.invest@yahoo.com

МАМА И ЕЕ ЖИЗНЬ
Мама моя, простая сибирская омская девочка, из самых пролетарских низов, дочь полуграмотных родителей, в первом браке была замужем за образованным евреем, за моим папой, он был старше ее на 36 лет.
Они прожили 8 лет.
Потом за сверстником, он был русский, тот самый дядя Толя, человек был простой и пьющий. Они прожили 4 года.
Потом были всякие многочисленные романы, без какого-то национального и культурного предпочтения.
Потом она снова вышла замуж за еврея, Эммануила Исааковича. Он был старше ее на 22 года. Они прожили 5 лет.
Потом она ушла от него к очень простому русскому пареньку, который был моложе ее на 10 лет. Они прожили 18 лет вместе.
От него она ушла к еще более простому псковскому парню, который был младше ее уже на 18 лет, то есть был моим ровесником. Он был, конечно, же русский.
Уже когда она переехала из Пушкинских Гор в Питер, у нее пошли инсульты и началась деменция, я ее год селил в санатории "Северная Ривьера", в Зеленогорске на берегу Финского залива. И там она познакомилась с человеком, которого звали Рафаил Савельевич. В свои 87 лет, он все еще был главным конструктором каких-то глубинных бомб. Маме было 66 лет, но деменция.
Рафаил Савельич, был еврей, разумеется. Лет десять как схоронил жену. И завел любовницу. Не старую еще, лет 75-ти. И с этой любовницей он раз в году, в августе ездил в этот самый санаторий. И вот в тот год, когда там жила мама, за месяц до запланированной давно уже поездки случилось несчастье. Любовница умерла.
И он приехал, ведь путевки были уже оплачены. Он ходил тихий, неопределившийся такой. И все доктора и нянечки, которые его десятилетиями там уже знали, ему ужасно сочувствовали. И пытались помочь ему наладить свою личную жизнь. И там оказалась моя мама. И они там оказались с ним за одним столом. И потом они случайно как-то там стали гулять по дорожкам. А потом сидеть на берегу залива. А потом мама ему начала рассказывать про Пушкина. Это было в 2014, деменция была, но про Пушкина она еще могла тогда рассказать. И любимого Гумилева еще могла читать вслух. А он любил такую, знаете, поэзию: Симонова, Некрасова, Лермонтова.
Это те стихи, которые любил когда-то мой папа. А папа для мамы всегда оставался легендой, и когда я приезжал к ней, она, как девочка, волнуясь, рассказывала мне про Рафаила Савельевича и про то, как же он похож на папу.
Рафаил был старше ее на 21 год.
Потом он уехал.
И звонил ей.
И она звонила ему.
У него никого не было. Ни детей, ни родных.
Они звонили друг другу.
Иногда он приезжал.
Они гуляли по дорожкам.
Это продолжалось года два.
Он приезжал только в самом начале, потом перестал.
Только звонил.
И она звонила.
Мама ждала, когда он сделает ей предложение.
- Ты знаешь, сынок, мне кажется, что у меня в жизни было только два мужчины, - говорила она мне, - твой папа и Рафаил.
Он продолжал звонить. Они разговаривали часами.
А мама просила меня взять у нее паспорт и поменять его, чтобы в нем не видны были ее предыдущие браки. Почему-то ей было это неприятно, что он узнает про ее брак с тем простым русским парнем, который был моложе ее на 10 лет.
Потом я перевез ее в Лисий Нос.
Он звонил.
Потом мы сменили три квартиры в Лисьем Носу, нигде она уже не уживалась.
Он звонил.
А потом мы переехали в пансионат.
А потом она как-то постепенно разучилась сама набирать номера на телефоне.
А потом она разучилась и как это отвечать на звонки...
А потом она в пансионате встретила Юрий Федоровича, помните того 87-летнего капитана дальнего плавания, который ничего не мог вспомнить в том числе и кто она и как ее зовут, я вам про него рассказывал. И мама в него влюбилась.
А потом, когда я спрашивал ее, помнит ли она Рафаила, она удивленно смотрела на меня и спрашивала:
- А кто это?
У нас с младшей моей сестрой Наташей есть любимая история.
Когда она собралась в начале нулевых уезжать в Израиль, и что-то там непонятное было с подтверждением ее еврейских корней, маму пригласили на беседу в Израильское консульство.

Мама пошла, и ее стали спрашивать об обстоятельствах ее брака с Эммануилом Исааковичем. И задавали какие-то дурацкие вопросы, которые выводили маму из себя.
Наконец, она не выдержала и достала мое свидетельство о рождении, где написано, что папа мой - Забежинский Арон Захарович, а сам я - Илья Аронович.
- То есть Вы русская? - спросила консул, - А у обоих Ваших детей отцы евреи?
Мама встала, посмотрела на тетеньку-консула сверху вниз и произнесла:
- Я рожаю своих детей только от евреев.
Юрий Федорович умер в ковидное лето 2020, за год до мамы. Они ходили, взявшись за руки. Она кормила его фруктами или шоколадкой, просто сидела, читала ему журнал или какие-то книги Тынянова или Эйдельмана, которые у нее лежали на полке, и в которых, казалось, она сама уже ничего не понимала. Хотела за него замуж.
Говорила:
- Иленька, ну почему нам нельзя пожениться? Посмотри, как мы любим друг друга. У меня в жизни было только два мужчины - твой папа и Юрий Федорович.
Когда он умер, ей не сказали. Просто увезли его рано утром. А она не удивилась, когда он не вышел на завтрак. И не стала заходить к нему в комнату, чтобы спросить, почему он не вышел. И еще целый год она прожила и ни разу про него не спросила. А мы не напоминали. Потому что не знали, что нужно будет отвечать.

Конечно люди, которые считают себя Церковью, то есть епископы и священники, знают и понимают, что большая часть простых членов Церкви никогда не читала Библии, плохо знает ее содержание, не понимает богослужения, не знает догматов, и совершенно не владеет никаким богословием. И вообще с трудом может осознать свою духовную жизнь или описать свою веру.
Но таким людям Церковь говорит:
- Ничего страшного, что вы ничего не знаете и не понимаете. Вы просто живите в доверии к Церкви (к епископам и священникам). Если Церковь говорит "зло", значит это зло. А если говорит "добро", значит - добро. Делайте, что говорит Церковь и поступайте, как говорит Церковь. И спасетесь.
На практике это означает, верьте, что во главе Церкви все в порядке, там сидят люди, поставленные и наученные Святым Духом. И это научение от Святого Духа, оно распространяется в Церкви строго по вертикали: от епископов к священникам, простых людей оно не касается. А вам Святой Дух делегировал вашего приходского священника, будьте у него в послушании, не задавайте глупых вопросов, он вас плохому не научит.

Христианские Церкви в 20 и даже 21 веках не на переднем краю в усилиях по умягчение человеческих сердец и нравов. Они, скорее, отличались и отличаются в благословении своих правительств, на ведении всех и всяческих войн и репрессий для реализации самых ужасных ненавистнических и даже часто совершенно садистских идей в отношение людей и каждого отдельного человека. Умягчением нравов, как ни странно, занялась культура. Очевидно, часто под воздействием Евангелия. но это не были епископы или священники, разве кроме нескольких имен. Это были и есть художники: писатели, живописцы, режиссеры, музыканты. Светские мыслители.
Церковь потом сама вынуждена была догонять. И уж если не в ногу с культурой и обществом, то хотя бы поспешая за ними, бежать вприпрыжку, постоянно отставая.
Я тут обдумывал страстную седмицу. Сколько эстетических усилий - музыка, стихи, чтение, пение, изображения, цвета облачений, ладан, проповеди - тратит Церковь, чтобы достаточно искусственно возгреть в нас к утру великой Субботы горечь, скорбь и даже слезы об убитом Богочеловеке. Когда она тратила столько же сил, чтобы побудить нас погоревать о людях, о человеке? Почему я говорю об искусственности? Так это не я. Это Иоанн Богослов. Он ведь нам говорит, что если ближнего, которого видишь не любишь. То как можешь говорить, что Бога, которого не видел - любишь?
Сколько в нас действительной искренности в нашем плаче о Боге, когда не плачем о человеке, о людях?

Христианские Церкви в 20 и даже 21 веках не на переднем краю в усилиях по умягчение человеческих сердец и нравов. Они, скорее, отличались и отличаются в благословении своих правительств, на ведении всех и всяческих войн и репрессий для реализации самых ужасных ненавистнических и даже часто совершенно садистских идей в отношение людей и каждого отдельного человека. Умягчением нравов, как ни странно, занялась культура. Очевидно, часто под воздействием Евангелия. но это не были епископы или священники, разве кроме нескольких имен. Это были и есть художники: писатели, живописцы, режиссеры, музыканты. Светские мыслители.
Церковь потом сама вынуждена была догонять. И уж если не в ногу с культурой и обществом, то хотя бы поспешая за ними, бежать вприпрыжку, постоянно отставая.
Я тут обдумывал страстную седмицу. Сколько эстетических усилий - музыка, стихи, чтение, пение, изображения, цвета облачений, ладан, проповеди - тратит Церковь, чтобы достаточно искусственно возгреть в нас к утру великой Субботы горечь, скорбь и даже слезы об убитом Богочеловеке. Когда она тратила столько же сил, чтобы побудить нас погоревать о людях, о человеке? Почему я говорю об искусственности? Так это не я. Это Иоанн Богослов. Он ведь нам говорит, что если ближнего, которого видишь не любишь. То как можешь говорить, что Бога, которого не видел - любишь?
Сколько в нас действительной искренности в нашем плаче о Боге, когда не плачем о человеке, о людях?

Я уже в таком возрасте, что....
...когда ты садишься в лифт, а там уже стоит молодая симпатичная девушка, и ты у неё спрашиваешь:
- Какой Вам этаж?
И она отвечает
- Последний
А ты говоришь:
- А мне тоже последний.
И она не краснеет и не бледнеет, и не пытается вырваться в ещё открытую дверь. А спокойно доезжает с тобой на этот самый последний этаж. Глядит в пол. И ни разу, слышите, ни разу не стрельнет из любопытства глазами снизу верх - а вдруг ты, в принципе, еще ничего.

«Когда мы собираем на БПЛА, другие с жиру бесятся»: священник о дизайнерском куличе за 100 тыс. рублей
Священник СВО Сулейманов: кулич за 100 тыс. рублей искажает смысл Пасхи

Дизайнерский кулич стоимостью 100 тыс. рублей искажает саму суть праздника Пасхи, заявил NEWS.ru помощник главного военного священника по взаимодействию с добровольческими и казачьими подразделениями в зоне СВО Владислав Сулейманов. По его словам, попытки сделать праздничный хлеб предметом роскоши противоречат христианским заповедям.

Что могу сказать о пасхальном куличе за 100 тыс. рублей? Безумно и глупо. Если человеку хочется сходить с ума, пусть сходит, не надо впутывать Церковь. Изначально, если мы обратимся к истории кулича, то это хлеб, который ставился за столом на место, где должен быть Христос среди апостолов. Искажать, видоизменять его, дорабатывать золотом — неправильно. Делать его не общедоступным — неправильно вдвойне. Когда мы собираем на БПЛА, другие с жиру бесятся, искажают понятие праздника. Это не от большого ума. Здесь получается строгая сегрегация на тех, кто может себе это позволить и не может. А Христос сказал: «Скорее верблюд пройдет сквозь угольное ушко, чем богатый наследует Царство Небесное», — сказал Сулейманов.

Ранее заместитель председателя Всемирного русского народного собора Михаил Иванов выразил мнение, что продажа в преддверии Пасхи куличей с сусальным золотом по цене от 25 тыс. до 100 тыс. рублей является настоящим кощунством. По его словам, превращение пасхального символа в предмет роскоши выглядит особенно цинично, когда страна ведет СВО.