ПРО ВТОРОЖЕНСТВО
Рассказываю историю.
В одной далекой северной епархии одного дьякона бросила жена. Когда-то он ездил в одну из столиц в семинарию учиться. Он приехал из тьмутаракани, она приехала из тьмутаракани. Он на священническом, она на регентском. Поженились, счастье, дочка. Вернулись к нему в тьмутаракань. Потом она уезжает на лето к папе с мамой домой, проходит три месяца, она не возвращается. Встретила другого.
Трагедия.
Он страдает, умоляет, уговаривает, но там уже отрезало.
Он служит. Он семинарию окончил, академию. Еще по-старому, без болонского диплома. Он восемь лет провел в "системе", но диплом его никому не нужен. Он может быть только дьяконом и потом священником.
Он молодой, нормальный, обычный. Он не думал о монашестве, он не думал о целибате, ему еще тридцати нет. И он навсегда бобыль. Он приходит, дом пустой, слова не с кем сказать. Он молится. Но у всякого свои силы.
Он встречает девушку на приходе. Его тянет к ней, ее - к нему. Любовь.
Люди строгие, которым все в этой жизни известно, прочитают лекцию, что любовь - это то, что должно было состояться в первый раз, а это секс, это похоть. Служи Богу и гони ее прочь.
Помню, читал как-то про жизнь одного из великих афонских подвижников двадцатого века, великих и прославленных. Как он с блудной страстью боролся лет тридцать в пещере, в стороне от мирских соблазнов, охаживая свое голое тело кожаной плеткой до кровавых ран. И не пал ни разу.
Представляю и нашего отца диакона с такой же плеткой в двухкомнатной хрущовке по вечерам. Похлестал себя с отяжечкой, победил блудную страсть и утром - на Литургию.
Он понял, что не справляется. Чувство его к девушке все сильнее. Службу бросать не хочет. Что делать?
Он стал разговаривать, справляться, один ли он, есть ли еще такие.
Оказалось, не один. Среди однокашников по семинарии, среди собратьев по епархии, обнаружил не одного, а десятка полтора таких, брошенных. Что? Как они живут? Да так же. Живут с своими новыми женами, ни у кого не спросив. Кто постарше, терпят и бобылюют. А кто помоложе, нет сил терпеть, все жен завели.
- Но ведь это же грех! - восклицает наш диакон, - Ведь владыка узнает, несдобровать.
- А владыка знает, - говорят ему, - У нас владыки всегда все знают. Система оповещения, особенно о таких фактах, поставлена у нас хорошо.
- Ну, нет, - думает отец диакон, - пойду к епископу все ему объясню.
Он идет к епископу.
Он говорит ему, что вот, жена бросила, его вины в том нет, он хочет продолжать служить, но одиночества не выдержит, и вот нашел девушку, хотел бы жениться.
Епископ был не старый. Даже слыл среди прочих несколько либералом. В том числе, потому что на не очень каноническую личную жизнь некоторых своих клириков глаза закрывал. Но в этот раз что-то случилось с владыкой необыкновенное. Он топал ногами. Голова его тряслась, борода развевалась из стороны в сторону, он кричал:
- Ты что это? Ты на всю страну меня опозорить хочешь?! Перед другими епископами выставить? Чтобы обо мне говорили кругом, вот владыка, который нарушает апостольские правила! Иди-ка ты пока за штат на годик и подумай, что тебе важнее, похоть твоя или Церковь Божия!
Что дальше?
За штат - не под запрет. Однако, епархия маленькая. Все про реакцию владыки знали, служить нашему отцу диакону никто не давал.
Сошелся он с девушкой. Стали жить вместе. Детки пошли. Надо работу искать. А диплом его нигде не берут. В школу сунулся первым делом - нет права преподавания, не нужны его 8 лет учебы в "системе", а семью кормить надо. Пошел в магазин грузчиком, потом, хозяин видит, толковый парень, перевел его в продавцы, потом в заведующие магазином.
А к владыке он больше не ходит. Потому что все знают и про жену новую и про деток. И он тайну из этого не делает. Чего уж теперь делать.
А потом они летом поехали в гости к его другу по семинарии, он служил где-то в средней полосе, ближе к югу России. Был настоятелем в деревне, приход богатый, дом большой:
- Чего, говорит, вам на ваших северах томиться, приезжайте, погреетесь, витаминчиками зарядитесь.
Они поехали.
Когда приехали, в первый же вечер за рюмкой

деревенской самогонки друг ему говорит:
- А я ж тебя не просто так позвал. Не хочешь ли ты к службе Божией вернуться? Наш владыка протодьякона ищет. А у тебя ж голосина! Да и служишь ты ладно, я помню.
- Да как? - спохватывается наш заведующий магазином.
- Да очень просто. Я владыке твою историю рассказал, он говорит, пускай приезжает, поговорим.
Поехал он на следующий день к владыке. Тот принял его ласково, посадил, распросил.
- Я ж, - говорит наш диакон-заведующий магазином, - во-первых, в разводе, во вторых у меня вторая жена, мы с ней не венчаны, только государственным браком зарегистрированы, и дети у нас. И вот еще третьего ждем.
- А это ничего, - говорит владыка, - Приходи завтра, послужим. И матушку приводи, посмотрю на нее. И деток.
Короче, он бросил свой магазин на Севере, остался здесь, стал протодиаконом. Украшает собой архиерейские службы. Детей у них уже, вроде, пять.
- Ты не смотри на меня так, - сказал ему владыка, когда они сговорились, что он остается протодиаконом, - Я епископ. А Господь дал власть епископам, чтобы вязать и разрешать. Ну вот я и разрешаю.

Проблема с этой штукой. С любовью.
Когда женщина говорит, что любит тебя.
Или она говорит, что не любит тебя.
Что, в принципе, одно и то же.
Про кого она это говорит?
Про тебя?
А она знает, кто ты?
Кого именно она любит или не любит?
Откуда она могла понять, какой ты?
Кажется, она любит или не любит не тебя, а свои представления о тебе.
Вот она тебя не любит:
- Ах, я его не люблю.
Да ты же даже не вгляделась.
Ты даже не прищурилась.
Не начала всматриваться.
Кого ты не любишь?
Думаешь, он такой?
Да фигня это, ты даже не постаралась понять.
Ну или, когда любит, тоже не лучше.
- Он был такой, а теперь изменился.
Да он всегда был такой, ты просто нарисовала себе не его.
И полюбила не его.
А потом, когда ты увидела его, какой он:
- Ах, он изменился!
Да ты сама дура! Ты же сама тогда не посмотрела.
И, главное, непонятно, что со всем этим делать...

Знал я одного священника, вот он мне как-то после Светлой и рассказывает:
- Мне тут одна прихожанка на исповеди исповедовалась, что выбрасывала в помойку кожуру от освященных яиц.
- И что?
- Так, блин, до меня дошло: весь ужас, что я сам так всю жизнь делаю и ни разу в этом не исповедовался.

ОТЦЫ И ДЕТИ
Однажды я водил московских девочек-студенток по Петербургу, и одна из них стала рассказывать мне, что вот она не крещенная, в детстве не крестили, а потом она сама решила, что без веры ей креститься не стоит, но мама настаивает, мама говорит, что надо креститься для здоровья, чтобы ничего не случилось, чтобы в жизни все было хорошо, чтобы заступничество было какое-то, чтобы за нее могли в Церкви помолиться, записочку подать и т.д.
И я говорю:
- Ну и правильно. Ну и не крестись.
- Как? Ведь Вы же сами православный, вы пишете о православии, как Вы можете так говорить, я была уверена, что Вы станете, наоборот, уговаривать меня.
- Понимаешь, иногда не так важно, что ты делаешь, как то, для чего ты это делаешь. Что на сердце у тебя, вот что важно. Это все обман, понимаешь, после крещения люди болеют, еще как, и удача обходит их стороной, и беды с ними всякие случаются и несчастья, и жизнь обычная, земная жизнь не складывается. Поэтому не надо для этого креститься.
Она смотрела на меня испуганно:
- И что мне сказать маме?
И тут меня как по голове ударили. Я остановился даже. Стоял и оглядывался вокруг испуганно. Я представил эту маму, как у нее болит сердце об ее дочери. Об ее жизни, об ее удачах, неудачах, здоровье, да счастье, наконец. Куда я лезу? Что ж я всех учу? Вот эта мама бедная не может пойти в церковь записочки подать, а не дай Бог, чего случится, отпеть ее не сможет, пошлют ее подальше. Что я лезу? Что я лезу?
- Слушай, - говорю, - а в принципе, можно и креститься. Даже нужно.
- Вы ж сказали, не стоит.
- Стоит-стоит. Просто не крестись для здоровья, не крестись для карьеры. Крестись для мамы.
- Для мамы?
- Из любви к маме. Из любви все можно. Все. Поэтому крестись и не думай.
- Что-то я ничего не понимаю...
- Ай, - развел я руками, - не бери в голову. Я тоже ничего не понимаю. Это нормально. Короче, делай, что хочешь, главное, маму люби, слушай и не груби, - и погрозил ей пальцем.
Она посмотрела на меня. Я старался не улыбаться. Но не выдержал. Она тоже заулыбалась.
Мы подошли к их гостинице. На прощание я повторил:
- Слушайся маму, - и еще раз погрозил ей пальцем напоследок.

Читатель, не дай пропасть, пожертвуй автору на житьё-бытьё.
Вина на покупаю. Водку давно не покупаю. На пожрать прошу.
Скажете потом:
- Кормил Забежинского. Если б не я...

СОПКИ
В начале 90-х жена выгнала его из дому, кстати, это в маленьком северном городе было, за то, что он денег не приносил, а съедал больше, чем ему было положено по талонам , и, как ей казалось, объедал ее и детей. Он был ученый. Химик. Что с него взять.
А он ушел к друзьям в общагу, помыкался, взяли его охранником в ларек. Он поглядел, как дело делается. Занял где-то денег, открыл свой. Потом еще один. Потом целую сеть. Магазин построил. Несколько. Потом в какие-то металлы влез. В нефть. В газ. Женился. Взял за себя положительную женщину. Учительницу. Трех детей родили. Сейчас то в Лондоне живут. А то в Провансе.
Недавно дочку замуж выдали. На свадьбе Валерия пела.
А та, которая бывшая его, пока он по общагам, за армейского снабженца вышла. Было грубо, но сытно. Но как-то без души, что ли. Он все на складе у себя задерживался, потом духами от него пахло. Да пьяный приходил. А потом уголовное дело, и посадили его. Через три года вернулся и вовсе запил. И по сию пору пьет.
А она, как первого своего, ну того химика, вспомнит, в ванной запрется и слезы льет, губы кусает. А потом оботрется жестким полотенцем, волосы назад вскинет, глянет прямо перед собой, не женщина - стела, и на кухню. А там он, уже на столе возле бутылочки прикорнул, развалился. Погрузит на себя, до кровати дотащит, ноги закинет, укроет. Сама к окну подойдет, поглядит кругом.
А там - сопки.

ВЫ ИСПОВЕДОВАЛИСЬ?
Вот вам просвещенный и вроде бы либеральный Петербург.

У меня есть духовник, которому я исповедуюсь уже 20 лет. В храмах, где меня знают, знают и и об этом, и причащают без вопроса "А Вы исповедовались?".
Другая совсем история, если ты решаешь посетить Литургию в незнакомом храме. А здесь надо добавить. что я не хожу на Литургию "просто помолиться", я стараюсь на каждой Литургии причаститься. Литургия, в моем понимании, - не просто совместная молитва, Литургия - это Пир, на который нас собрал Христос. И пренебрегать Его угощением, то есть пренебрегать Им Самим, Которого Он раздает нам в Снедь, в моей голове не очень укладывается. Прийти на Пир и остаться голодным?
Маленький храм в спальном районе. Воскресенье.
Чтобы не устраивать разных сцен у Чаши, я подхожу заранее, перед службой. Батюшка собирается начать исповедь.
- Здравствуйте, батюшка. Вот я прихожанин такого-то храма, у меня есть духовник, его зовут так-то и так-то, он благословил меня сегодня причаститься. Благословите?
Дальше следует удивленный взгляд, тебя осматривают с ног до головы и обратно, и ответ:
- Да, но я Вас не знаю.
- Меня зовут Забежинский Илья Аронович. Я прихожанин храма... У меня есть духовник, его зовут... Он благословил меня причаститься.
Полное замешательство.
- Я Вас вижу первый раз. Как я могу Вас причастить без исповеди?
- То есть Вы не допускаете меня до причастия?
Вот на такой конкретный вопрос отвечать отказом он не решается.
- А Вы точно исповедовались?
- Меня же благословил духовник.
И это зацепка, радостная зацепка, чтобы все вернуть в привычный формат:
- Так Вы исповедовались или нет?
- Мой духовник меня благословил.
- Вы исповедовались?
- Мне кажется, это касается отношений моих с моим духовником. Вы отказываетесь меня причащать?
- Послушайте, я Вас не знаю.
А дальше - лучший христианский пастырский вопрос:
- Для чего Вы вообще пришли именно к нам на приход? По какой причине?
Нет, это, знаете, не про нас:
- Приходите к нам все: слепые, хромые, убогие, богатые, бедные, все труждающиеся и обремененные.
Нет, наш вопрос:
- Зачем Вы вообще сюда к нам пришли?
Ну, я человек терпеливый:
- Мне удобно сегодня молиться и причаститься в вашем храме. К себе на приход я не успеваю.
Долгое-долгое раздумье.
- Хорошо, как зовут Вашего духовника?
- Протоиерей... Могу дать Вам его номер телефона.
Еще одно долгое раздумье со сжиманием и тереблением бороды в пальцах. Последняя попытка защитить Святыню от чужака:
- А Вы давно в Церкви? Вы должны знать, что перед причастием надо исповедоваться.
Ну, хорошо, на тебе припрятанный козырь:
- Давно. И даже оканчивал нашу Санкт-Петербургскую Духовную Семинарию.
Бетонная плита все увеличивающейся сложности валится на бедного батюшку. В очереди на исповедь переминаются понятные постоянные старушки со своими требующими обязательной исповеди "нагрубила невестке", "рассердилась на соседку", "в среду выпила молока".
- Так Вы благословите меня сегодня у вас тут причаститься?
И тогда батюшка громким голосом, чтобы его слышали все в храме, а главное, эти самые старушки, вопрошает:
- То есть Вы подтверждаете, что исповедались своему духовнику?
Ну ладно, бедолага, подыграю тебе. Отвечаю так же громогласно на весь храм:
- Да, подтверждаю. Я исповедовался своему духовнику.
- Хорошо, можете причаститься.
Потом уже алтарник с того прихода, оказавшийся моим читателем и узнавший меня, мне написал, что после службы на трапезе батюшка сокрушался:
- Ходят, понимаешь, всякие, ходят... Поди их разбери.
- Ну, и я, Илья Аронович, не стал ему рассказывать про Ваш блог в социальных сетях. Зачем усложнять?

ФЛАНЕЛЕВАЯ ПИЖАМА
Ей тридцать два, у нее двое детей от разных отцов и ноль алиментов, она работает уборщицей в столовой.
Ему пятьдесят девять. Он Главный инженер. Он лысый.
Он был в местной командировке на смежном заводе, зашел пообедать, она мыла столик, он шел с подносом, она закричала на него:
- Куда лезете?! Видите, еще не вытерла.
Он усмехнулся. Когда она мокрой тряпкой промакивала пролитый гороховый суп на столешнице, он положил свою покрытую седыми волосами руку на ее руку с тряпкой. Она оглянулась на него. Он сказал:
- В семь заканчиваешь? Я приду после работы.
В семь часов он вышел с завода, перешел через дорогу и подошел к дверям столовой. Она выходила, в каждой руке по авоське с продуктами. Он взял авоську из правой руки и подставил ей локоть колечком. Она взяла. Они шли по улице. В той же руке колечком он нес желтый портфель из свиной кожи.
Он ей сказал, что у него жена, что прожили они тридцать пять лет, что дети выросли и дома пусто. Что в сердце его были ночь и холод, но сегодня оно начало таять. Что он думал, что он старик, но сегодня воздух снова наполнил его легкие.
Они дошли до Львиного мостика. Он встал посередине, зажал портфель между ног, и запел куплеты Тореадора. На следующий день он принес ей двадцать семь белых роз:
- Это столько, сколько лет между тобой и мной, - и повел ее в ресторан «Кавказский».
Через день они пошли в Мариинку на «Трубадура», в воскресение – в Русский музей, через месяц сделал предложение.
Он разводится с женой. Они чужие люди. И в этом нет ничьей вины.
Квартиру он оставит жене. Но у нее с детьми есть маленькая квартирка в старом фонде. Там две комнаты сугубо смежные, надо что-то пока придумать, как разместиться. Потом все устроится, он же Главный инженер. И вообще, скоро лето, он возьмет ведомственную дачу, она будет там жить с детьми, а он будет приезжать вечерами, а в августе поедем все вместе в Крым. А главное, ей нужно уволиться из столовой, и вообще ей больше не нужно работать.
Он пришел к ней, принес подарки детям: девочке огромного плюшевого пса, мальчику – набор «Юный химик».
Она наливала ему борщ. Он рассказывал детям анекдоты про пьяниц. Они все двигали мебель.
Детей положили в проходную комнату, в отдельной – сделали им спальню.
Он пошел, развелся. Имущество не делил, оставил все. Подали заявление.
От него отказались все: старенькая, чуть живая мать, две сестры, его взрослые дети, все старые друзья, даже друзья детства, все встали на сторону его первой жены. Свидетелем на свадьбе он попросил быть своего заместителя.
Перед свадьбой купил ей платье, шведские лакированные туфли. Сапоги. Шерстяной костюм. Детям купил все, что она попросила. Шубку она хотела себе из кролика, но он купил каракуль.
Притащили все это к ней домой. Он сел в пальто, оглядел их и сказал:
- Вы – это теперь все, что у меня есть.
Она перед свадьбой собрала девчонок. Они важно хвалили ее, говорили:
- Детей поднимешь.
Пили белое кислое вино «Вазисубани».
Когда напились, она сказала, подперев голову:
- Он хороший. Добрый. Но я как представлю, что вот я захожу, девочки, а на нем полосатая фланелевая пижама…
- Дура ты, - кричали девчонки, - тебе любая позавидует.
В пятницу после обеда они расписались в районном ЗАГСе. Праздновали в «Метрополе». Был только его заместитель с женой и Валька, ее школьная подруга. Когда музыка заиграла, он повел танцевать ее, а заместителя утащила танцевать Валька. Жена заместителя, вся красная, сидела за столом, из высокого шиньона у нее торчали шпильки.
На покрытом ковром полу, когда он вел ее в танце, у нее все время подкашивался каблук.
Потом пришли домой, он с одним портфелем, жена все его вещи вынесла на помойку. Дети смотрели телевизор. Он подошел, выключил. Сказал:
- А теперь пора спать.
Она покраснела и громким стыдливым шепотом разослала их умываться. Когда подошла, поцеловала их перед сном, прошла через комнату, остановилась на пороге, помолчала и толкнула дверь. Вошла.

Он сидел на кровати в полосатой фланелевой пижаме. Лысый. На краю головы седые волосы.
- Я, наверное, резок был с детьми? Прости, но я нетерпелив, как мальчишка, - он встал, помолчал и посмотрел на нее, - Я смешон?
Она посмотрела на него, склонив голову набок. А потом запустила руки в волосы, раскидала их по плечам и замотала головой:
- Нет… Совсем нет…
Он сказал:
- Больше всего на свете мне хочется сделать тебя счастливой.
Она подошла к двери, которая вела к детям, и закрыла ее плотней.

Я просто любуюсь...

Мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой.

Алла Пугачева просто как хорошая жена и как человек, который не боится всей этой кремлевско-фсбшной путинской кодлы, которая страхом заткнула всем рты, и говорит, что думает.

А вообще, конечно, постмодерн. Не Патриарх Кирилл, а Алла Пугачева эти слова говорит.
Из каментов.