Тут вот читатели разошлись в своих оценках, кто такой Забежинский.
Один читатель предположил, что Илья Ароныч - пророк.
Другой - что живой классик русской литературы.
А третий - что Ароныч - один из ярких современных православных мыслителей.
Четвертый - ... уже не помню.
Так вот, нельзя ли пророку, классику и мыслителю денег подкинуть?
Продолжаю жить на твои пожертвования, читатель.

+79216459607

+79216459607

У меня есть друзья, которые просто в тяжелом шоке находятся оттого, что те взяли и надрали нашим жопу, в том смысле, что система им кажется могучей и слаженной, а на поверку - пыль в глаза.
Ну я устал приводить в пример наш славный город Петербург, который уже лет пятнадцать не могут нормально чистить от снега, а при нашем нынешнем губернаторе это все просто стало за гранью. Ну если снег почистить не могут, не умеют организовать, то с чего решили, что НАТО победим?
Идем дальше.
Вот у меня порок сердца оказался, надо что-то сделать с клапаном. Чтобы просто понять, что там у меня внутри, и не за месяцы, а вот сразу, за неделю я заплатил 36 тысяч рублей. И конца и краю, как говорится... Родственник вот только загремел с ковидом в больницу с сердечным приступом и угрозой тромбообразования - часами сидел брошенный в приемном покое, никто не подходил. Это ведущая больница города.
Ну если все мы знаем, как устроена наша медицина, то почему хоть кто-то обольщает себя тем, что в той вот области, за которую мне щас дискредитацию впаяют, хоть что-то устроено по-другому?
Идем дальше.
Год назад я хоронил маму. Этих историй, как действуют мафии, связанные с похоронным делом, их у каждого выше крыши. Вчера я пошел на Смоленское кладбище. Я проиграл полугодовую схватку с мафией на Смоленском.
Одновременно пришлось обустраивать могилу у родственников на кладбище в Гатчине и точно такую же у мамы в Петербурге. бетонный поребрик, стяжка и засыпка крошкой, в Гатчине (40 км от Петербурга) - 34.000 (тоже, извините, не дешево). В Петербурге - 62.000. И ни копейки меньше. Торговался с весны, ругался, смету суют какую-то левую, расценки какого-то ООО, чек выдают от какой-то левой кассы...
Предлагаешь гатчинским поработать на смоленском. Жмутся, мнутся, боятся. Вот я полгода их уговаривал поработать на смоленском. Не уговорил. В итоге, отдали с сестрой 62.000.
Что, прокуратура про это не знает? Наш безусый губернатор про это не знает. Или Путин про это не знает? Как продолжают грабить людей в наших моргах и на наших кладбищах? Да на хрена они все тогда нам сдались, все эти путины с их бездарными ставленниками?
Если российское государство, вот это вот путинское, не может навести порядок и законность в городских хозяйствах, на кладбищах, если дыры на дорогах в том же Питере, если фасады домов в спальных районах в ужасающем состоянии, если с доступностью медицины беда? То с чего вы взяли, что оно ... ну вот в том самом, про что писать нельзя, оно вдруг проявит особые таланты?

Чего я хочу? Чтобы Господь все устроил. Ему одному известным способом.
Сколько раз было в моей жизни, когда последние надежды исчезали, руки опускались, ноги уже никуда не шли.
И вдруг все устраивалось.
Необыкновенным образом все устраивалось, да еще и так, как я никогда не мог всей своей артистической фантазией или аналитическим умом предположить.
Гадания бесполезны и бессмысленны.
Дадим Богу действовать.
Сами себе и друг друга Христу Богу предадим.
Тебе, Господи.

РЕПЕТИТОР ПО АНГЛИЙСКОМУ
В 90-92 годах, между польским базаром и торговлей автомобилями, у меня был перерыв в бизнесе года на полтора. Я взялся тогда языки преподавать.
Про то, как я преподавал иврит, есть целый длинный рассказ, называется он "Еврейская повесть". Может быть, я его когда-нибудь опубликую.
Но еще я готовил абитуриентов к поступлению на филфак, преподавал английский. Моя замечательная учительница английского Елена Германовна сказала как-то:
- Ах, Джил (это она меня так звала на английский манер), у меня не хватает времени на всех желающих. Не хочешь ли позаниматься с кем-нибудь. Вот есть одна девочка, у нее очень ПРАВИЛЬНЫЙ папа - председатель ассоциации по какой-то там спортивной борьбе, он хочет, чтобы она поступила на филфак, просит преподавателя. Я сказала, что ты молодой, очень грамотный, что ты аспирант-филолог (я был студент 2 курса журфака) и что ты сидишь в приемной комиссии (это было непременное условие).
В общем, она дала мне учебник, по которому тогда всех готовили на филфак, - знаменитая Грамматика Качаловой Изаилевич для торговых ВУЗов - и распечатку разговорных тем.
А надо сказать, что за плечами у меня была хорошая английская школа и несколько лет самостоятельного языкового развития - свободного общения с иностранцами по любому возможному поводу, просто из желания пообщаться, книжки английские, два года Политеха, два года армии, два года Университета, и природная наглость.
Через несколько дней к нам домой пришла, назовем ее Лена. Десятиклассница. Беленькая. Тихая. Помню, глаза у нее были накрашены очень ярко. А поскольку я несколько лет возил из Польши косметику на продажу, я, в принципе, понимал, каким номером она красится, и какими духами она душится, и какой пудрой она пудрится, и сколько это стоит.
То есть с косметикой там было все в порядке, а вот с языком - никак. Ну, а что делать? Мы с ней начали заниматься. Два раза в неделю, по полтора часа. 25 рублей за занятие.
Чем больше мы занимались с ней, тем страшнее мне становилось. Я-то ведь сам за два года до этого сдавал английский как абитуриент. Это было сразу после армии. Получил свою твердую четверку чисто на багаже доармейских знаний.
А тут... Ну вообще ничего, учи - не учи, чистый лист. А деньги, она, значит, приносит каждый раз. И деньги эти у нас с моей молодой женой - не самые лишние. А совесть меня при этом гложет. Что я не зарабатываю тех денег. Да и лето будущего года, когда ей экзамены сдавать, надвигается.
И вот однажды вечером, в феврале, после ее ухода, наглядевшись в ее печальные подведенные девичьи глаза, в которых не читалось ни одного английского дифтонга, я разражаюсь некоей благочестивой тирадой в адрес молодой жены, что фарс это следует прекратить немедленно. Лучше на паперть, чем жрать незаработанный хлеб.
Иду звонить папе.
Я, помню даже, как я лежал в нашей комнатенке в 7 квадратных метров, задрав ноги на валик дивана, и звонил папе.
- Понимаете! Она не сможет! Мы занимаемся зря! У нее, к сожалению нет способностей к языкам. Я не хочу нести ответственности! Она хорошая девочка! Но у нее в голове одна косметика и никаких языков! Так нельзя!
Папа что? Папа сразу же властно пресек первые же мои истерические ноты и спокойно приказал:
- Илья Аронович, давайте по существу. Что Вы хотите?
- Понимаете! Я зря работаю. Вы платите такие деньги, 25 рублей, а она ничему не обучается. Она не сдаст экзамен на филфак. Провалится.
- Гхм... И что Вы предлагаете?
- Немедленно прекратить занятия. И вам думать, куда ей идти учиться. На филфак она не поступит.
- Понимаете... - это уже папа мне выговаривал, медленно, умиротворяюще, подбирая нужные слова, - Понимаете, Илья Аронович, бывают разные ситуации... В случае с Леной... Гхм... Не та ситуация, когда стоит вопрос, знает она язык или не знает... Гхм... А так же... не та ситуация, когда стоит вопрос,поступит она или не поступит... Гхм... Но наша с Вам задача, сейчас я постараюсь ее четче сформулировать, наша с Вами задача, чтобы, когда она придет сдавать вступительный экзамен по английскому, она хотя бы просто не молчала. Вы можете так сделать? Ее спрашивают, а

она хоть что-то говорит. Получится?
- Ну-у-у... Видите ли...
- Да, и чтобы Вам, Илья Аронович, хоть как-то компенсировать трудности с преподаванием, давайте увеличим плату за занятие, ну, например в два раза, 50 рублей. Вы согласны?
Мы занимались с ней до мая. Потом, кажется, еще раз встретились перед экзаменом в июле. А через месяц она позвонила и закричала:
- Илья Аронович, спасибо Вам огромное, я английский сдала на "пять"! Я поступила! Я Вам так благодарна!
Вечером к нам в дверь позвонили. На пороге стоял крепко сколоченный молодой человек в черной кожаной куртке.
- Вот. Вам велели передать.
Он протянул мне огромный букет цветов. И пакет, в котором позже оказалась бутылка французского коньяку, банка венгерского зеленого горошка, копченая колбаса, конфеты "Космические".
Я теперь, когда вспоминаю эту историю, думаю:
- C каким все-таки раньше уважением люди относились к труду педагога.

ПОЧЕМУ МЫ ПРАВОСЛАВНЫЕ?
Ну, как мы тут все стали православными? Сложилось так. В России живем. Кого-то в пеленках еще принесли, потом за ручку привели. Кто-то сам искал и, когда нашел, услышал призыв Божий. Куда идти? Да в православную церковь. Жили в этой православной парадигме – кто-то бабушку верующую вспомнил, иконки ее в углу над лампадкой, кто-то историей русской увлекался, а там времен без православия не было, кто-то Достоевского читал. Поэтому, куда идти? Пришли в православную церковь. Мы не берем сейчас, почему Россия православная, не берем выбор князя Владимира. Наш выбор почему такой? Никакого выбора. Случилось так.
Возьмем какую-нибудь католическую Австрию. Почему они там католики? Опять же не берем, почему Австрия осталась католической, а выбор простого австрийца. Почему он католик? Правильно, в пеленках принесли, или потом за ручку привели, или когда сам шел, то что выбирал? Свое что-то.
Понятно, что бывают метания. Знаю русских лютеран, знаю русских католиков. Немного их. Говорят, протестантские пятидесятнические церкви и баптистские в современной России крепки и по численности прихожан приближаются, вроде, к числу реально практикующих православных. Мне этот мир не очень знаком. Но по себе, по близкому кругу знакомых… Почему мы сюда пришли? Дык пришли сюда, поэтому мы и здесь. Или всегда были здесь, поэтому и здесь.
Ну и в Австрии в этой так же.
У нас тоже же есть несколько костелов в Петербурге, например, но они не ломятся от переходящих туда православных. И в Вене тоже есть несколько православных храмов. И они не ломятся от наплыва разуверившихся в папской непогрешимости католиков.
И ведь мы не потому пришли в православную церковь, что заранее убедились, что она именно истинная. Или те, кто с рождения, не потому остались, что сидели, разбирались, истинная она или нет. Нам тут, в церкви объяснили, что именно она истинная. Мы поверили. Вот мы здесь.
Ну и австрийские католики так же. Что они там мучаются непрестанными мыслями:
- А вдруг мы неистинная церковь? Вдруг на самом деле православные – истинная церковь?
Да нет, не мучаются. Они скорее себя там с протестантами сравнивают, а те себя с католиками. Ну, есть, конечно, перебежчики к нам, но это нетипично. Вот в Бельгии наши русские женщины рассказывали мне, как они своих бельгийских мужей в православную церковь привели. Да только ненадолго. Как начался у русских православных прихожан срач с украинскими православными прихожанами в 2014 году, так сразу же бельгийские мужья из наших православных церквей вон опрометью побежали.
Так почему они там сидят в этом своем католицизме и не рвутся оттуда к нам? Им, католикам тоже ведь не открылось с рождения или при обращении, что католики истинные, а мы не очень. Им про это уже внутри ихней церкви объяснили. Они все учение церкви приняли с доверием, ну и эту его часть, что именно та традиция и есть истинная.
Как-то так сложилось. Они католики. Мы православные. Ну, поскольку я не верю в безличные смысловые конструкции. Вера моя мне не позволяет. Что это значит «сложилось»? А где же Бог? То я вынужден заключить, что Господь так устроил, чтобы было так. Мы православные. Они католики. Еще протестанты есть.
Я сейчас сознательно выкидываю из области этих рассуждений, почему Господь попускает оставаться вне христианского просвещения полутора миллиардам китайцев или более чем миллиарду индусов, или сотням миллионов мусульман, или папуасам, или африканским племенам, или сотням миллионов разуверившихся в Христе европейцам и американцам.
Я про тех, кто верит в Христа. Верят. По-разному верят, но верят. Надеются на Него, уповают, стремятся, ищут. Уж всяко они не исключили себя из промысла Божия, ну и Господь, значит, всяко о них промышляет, не оставляет их. Особенно уж в таком важном вопросе как «како веруеши».
Я так рассуждаю, как православный. Было ли во мне лично какое-то содействие или противодействие воле Бога в отношении меня, чтобы я стал православным? То есть был ли мой выбор именно православия свободным и осознанным? Был ли он результатом долгих исканий и мучений?
Ну, я например, потыркался в

иудаизм немного, обнаружил, что, во-первых, там нет никакого Христа напрочь, вот вообще нет Христа и быть не может, а я культурно не был готов тогда от Христа отказываться, ну и побёг оттуда. Ну, а во-вторых, мне объяснили в нашей Ленинграбской Большой Хоральной Синагоге на Лермонтовском, что я вообще ни разу не еврей. Ну и я опять же побёг.
А так, когда я бросился Христа искать, куда я бросился? Что, я думал про католиков? У меня про католиков на тот момент только картинка была из фильма «Александр Невский», как они православных младенцев жгут. Поэтому я вот, в свое, родное, бросился, в то, что рядом, что с детства, что в нашей русской истории было, про что Достоевский писал, куда я ходил каждый год Литургию Чайковского слушать, где фрески Феофана Грека в Новгороде, где колокольный звон в Псково-Печерском монастыре над сказочным раноцветием церквей, в православие я бросился. Это не было вопросом выбора, пришел, куда пришел.
И там, у них, тоже, кажется, нет выбора. Что они там знают о православии? Да ничего. Нет, какая-нибудь верхушечка образованная и у нас и у них, она разбирается что к чему. Вот она еще может отвечать за свой выбор, у нее еще есть свобода и ответственность. А у простых верующих людей какая еще такая свобода? Никакой свободы. В церкви должны быть орган и скамейки. Креститься надо слева направо. Причащать должны на опресноках. Священник должен быть бритым и неженатым.
Мне кажется, когда Бог хочет от нас выбора, хочет от нас ответственности, то он и ставит нас перед выбором: давай решай. А здесь нет выбора. Давно уже нет. Мало того, когда люди считали, что выбор должен быть, и он должен быть именно жестким: с нами или с ними, это все оканчивалось такими войнами, от которых число христиан в мире сокращалось вдвое. Есть поэтому подозрение у меня, что жесткость этого выбора была и остается делом человеческим, а не Божьим.
Бог хочет каждому человеку спастись. Это не я сказал. Это Сам Бог сказал. И как-то устраивает Свой христианский мир в угодном, мне кажется, Ему разнообразии.
Я бы доверился Ему в этом вопросе.

В ответ на наши интеллигентские мечты о добром, мудром, справедливом, а главное, человеколюбивом правителе мне хочется все время самого себя поставить на место:
- А народ, большинство народа, большинство моих соотечественников мечтают ли о таком же правителе, о каком мечтаю я?
И тут нельзя сказать, что Русь молчит и не дает ответа.
Мой народ, моя страна вполне даже определенно довольна Путиным и его друзьями. Мало того, видя как этот же самый мой народ реагирует на последние вести с полей и требования мобилизации людей, идей и экономики, я снова и снова убеждаюсь, что Путин для моего народа хороший, любимый, но все-таки немного непутевый. Поддерживать его приходится потому, что больше пока некого. А вот Стрелков-Гиркин с его военным национал-коммунизмом - вот какого царя и правителя мой народ чает. Вот это любовь так любовь. Такой нам подобаша государь.
Вот эти все флаги, красные советские флаги и советские названия площадей и улиц в ЛДНР - вот это все, чтобы устранить, наконец, несправедливость 90-х, все отобрать, поделить, богатых выгнать, а лучше убить или отправить каналы строить, умных туда же, про образованных молчу, об этом мечтает мой народ. Люди хотят СССР, не только за его могущество. а потому что он отражает чаяния моего народа - мир справедливый, мир равенства. Но с колбасой. Против тех, кто нахапали. Но с колбасой. Вот это непременное условие, чтобы колбаса была. И справедливость.
Ну а дальше как по учебникам. Справедливости Гиркин даст в полной мере. Насчет колбасы не очень уверен. Ну и дальше - по кругу, впрочем, я не доживу. А детей жалко.

ДУБ НА ВАЛААМЕ
Гид в конце экскурсии по Валааму:
- А теперь, товарищи, готов ответить на ваши вопросы.
Немолодой мужчина в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и холщовой кепке:
- А что же Вы нам самое главное не показали?
- Что, простите?
- Ну, как же, а дуб?
- Какой дуб?
Мужчина обводит группу взглядом, ища поддержки:
- Ну, дуб!
Снимает кепку, достает мятый платок из кармана, вытирает лысину.
- Мне мой дедушка, - снова оглядывает группу, - перед отъездом показал картину на стене над своей кроватью, - чертит руками рамку от картины, - "Дуб на Валааме", - переводит дух, - он сказал, Петя, внучок, обязательно посмотри. Обязательно! "Дуб на Валааме". Знаменитая картина, между прочим, - делает еще паузу. - Где он?
- В каком смысле?
- Ну, где дуб?
Группа волнуется:
- Дуб… Дуб на Валааме… Известная картина… Это надо знать… Гид должен знать…
Мужчина в клетчатой рубашке и кепке, с укором:
- Это «Дуб на Валааме», между прочим…
Гид:
- Нууу…
Интеллигентная женщина с химической завивкой мужчине в кепке:
- Сами Вы дуб. Знаменитая картина Ивана Ивановича Шишкина называется «Сосна на Валааме».
Мужчина в кепке:
- Как сосна? Нет там никакой сосны… А ведь точно, - хлопает себя по коленке, - Точно ведь сосна!
Группа:
- Сосна… Сосна на Валааме… Как же он не знает? Гид, а не знает… Сосна на Валааме…
Гид:
- Товарищи…
Группа:
- Сосна на Валааме… Известная картина… Надо знать…
Гид, решительно:
- Товарищи! У каждого опытного экскурсовода, не волнуйтесь, не волнуйтесь, товарищи, есть для туристов маленькие сюрпризы, приготовленные, так сказать, напоследок. Сейчас мы все берем и поворачиваемся назад. Назад-назад, товарищи, поворачиваемся, на 360 градусов. Все на 360 градусов.
Интеллигентная женщина с химической завивкой:
- Вообще-то, на 180.
Гид:
- Да-да, конечно, товарищи, гид не обязан быть математиком. Поворачиваемся, товарищи, поворачиваемся. И смотрим.
Группа поворачивается. Мужчина в кепке:
- Мы-то смотрим. А вот что мы видим?
Группа:
- Да! Что? Что мы видим? Деревья какие-то…
Гид:
- Неужели не узнаете? Ну… Ну… Иван Иванович Шишкин. «Сосна на Валааме». Присмотритесь внимательнее, товарищи… Известная же картина… Ну? Не замечаете? Вот смотрите, столб видите? Видите? Теперь, левее столба, да-да, левее столба, раз, два, три, четыре, пятое, пятое дерево, видите, толстый ствол, ветки раскинула. Ну? Видите? Да-да, пятое…
Группа, затаив дыхание:
- Неужели та самая?
Гид молча кивает и почтительно поджимает губы.
Группа, заворожено:
- Какая красота! Сосна на Валааме! Шишкин! Да! Сосна на Валааме!
Мужчина в клетчатой рубашке и кепке:
- Но позвольте, на картине, - к группе, - мне перед отъездом дедушка показывал, - гиду, - На картине, там одинокая сосна. Понимаете? Одинокая! А здесь лес какой-то!
Группа:
- Одинокая… Должна быть одинокая… А тут лес… У Шишкина – одинокая!
Интеллигентная женщина с химической завивкой, уверенно:
- Действительно, должна быть одинокая!
Гид:
- Товарищи! Благодаря природоохранным действиям администрации острова и руководства монастыря, лес за последние годы разросся. Сосна больше не одинокая.

КАК МЫ ДЕЛАЛИ ВИШНЕВКУ
(рецепт от Ароныча)

ПРО ВТОРОЖЕНСТВО
Рассказываю историю.
В одной далекой северной епархии одного дьякона бросила жена. Когда-то он ездил в одну из столиц в семинарию учиться. Он приехал из тьмутаракани, она приехала из тьмутаракани. Он на священническом, она на регентском. Поженились, счастье, дочка. Вернулись к нему в тьмутаракань. Потом она уезжает на лето к папе с мамой домой, проходит три месяца, она не возвращается. Встретила другого.
Трагедия.
Он страдает, умоляет, уговаривает, но там уже отрезало.
Он служит. Он семинарию окончил, академию. Еще по-старому, без болонского диплома. Он восемь лет провел в "системе", но диплом его никому не нужен. Он может быть только дьяконом и потом священником.
Он молодой, нормальный, обычный. Он не думал о монашестве, он не думал о целибате, ему еще тридцати нет. И он навсегда бобыль. Он приходит, дом пустой, слова не с кем сказать. Он молится. Но у всякого свои силы.
Он встречает девушку на приходе. Его тянет к ней, ее - к нему. Любовь.
Люди строгие, которым все в этой жизни известно, прочитают лекцию, что любовь - это то, что должно было состояться в первый раз, а это секс, это похоть. Служи Богу и гони ее прочь.
Помню, читал как-то про жизнь одного из великих афонских подвижников двадцатого века, великих и прославленных. Как он с блудной страстью боролся лет тридцать в пещере, в стороне от мирских соблазнов, охаживая свое голое тело кожаной плеткой до кровавых ран. И не пал ни разу.
Представляю и нашего отца диакона с такой же плеткой в двухкомнатной хрущовке по вечерам. Похлестал себя с отяжечкой, победил блудную страсть и утром - на Литургию.
Он понял, что не справляется. Чувство его к девушке все сильнее. Службу бросать не хочет. Что делать?
Он стал разговаривать, справляться, один ли он, есть ли еще такие.
Оказалось, не один. Среди однокашников по семинарии, среди собратьев по епархии, обнаружил не одного, а десятка полтора таких, брошенных. Что? Как они живут? Да так же. Живут с своими новыми женами, ни у кого не спросив. Кто постарше, терпят и бобылюют. А кто помоложе, нет сил терпеть, все жен завели.
- Но ведь это же грех! - восклицает наш диакон, - Ведь владыка узнает, несдобровать.
- А владыка знает, - говорят ему, - У нас владыки всегда все знают. Система оповещения, особенно о таких фактах, поставлена у нас хорошо.
- Ну, нет, - думает отец диакон, - пойду к епископу все ему объясню.
Он идет к епископу.
Он говорит ему, что вот, жена бросила, его вины в том нет, он хочет продолжать служить, но одиночества не выдержит, и вот нашел девушку, хотел бы жениться.
Епископ был не старый. Даже слыл среди прочих несколько либералом. В том числе, потому что на не очень каноническую личную жизнь некоторых своих клириков глаза закрывал. Но в этот раз что-то случилось с владыкой необыкновенное. Он топал ногами. Голова его тряслась, борода развевалась из стороны в сторону, он кричал:
- Ты что это? Ты на всю страну меня опозорить хочешь?! Перед другими епископами выставить? Чтобы обо мне говорили кругом, вот владыка, который нарушает апостольские правила! Иди-ка ты пока за штат на годик и подумай, что тебе важнее, похоть твоя или Церковь Божия!
Что дальше?
За штат - не под запрет. Однако, епархия маленькая. Все про реакцию владыки знали, служить нашему отцу диакону никто не давал.
Сошелся он с девушкой. Стали жить вместе. Детки пошли. Надо работу искать. А диплом его нигде не берут. В школу сунулся первым делом - нет права преподавания, не нужны его 8 лет учебы в "системе", а семью кормить надо. Пошел в магазин грузчиком, потом, хозяин видит, толковый парень, перевел его в продавцы, потом в заведующие магазином.
А к владыке он больше не ходит. Потому что все знают и про жену новую и про деток. И он тайну из этого не делает. Чего уж теперь делать.
А потом они летом поехали в гости к его другу по семинарии, он служил где-то в средней полосе, ближе к югу России. Был настоятелем в деревне, приход богатый, дом большой:
- Чего, говорит, вам на ваших северах томиться, приезжайте, погреетесь, витаминчиками зарядитесь.
Они поехали.
Когда приехали, в первый же вечер за рюмкой

деревенской самогонки друг ему говорит:
- А я ж тебя не просто так позвал. Не хочешь ли ты к службе Божией вернуться? Наш владыка протодьякона ищет. А у тебя ж голосина! Да и служишь ты ладно, я помню.
- Да как? - спохватывается наш заведующий магазином.
- Да очень просто. Я владыке твою историю рассказал, он говорит, пускай приезжает, поговорим.
Поехал он на следующий день к владыке. Тот принял его ласково, посадил, распросил.
- Я ж, - говорит наш диакон-заведующий магазином, - во-первых, в разводе, во вторых у меня вторая жена, мы с ней не венчаны, только государственным браком зарегистрированы, и дети у нас. И вот еще третьего ждем.
- А это ничего, - говорит владыка, - Приходи завтра, послужим. И матушку приводи, посмотрю на нее. И деток.
Короче, он бросил свой магазин на Севере, остался здесь, стал протодиаконом. Украшает собой архиерейские службы. Детей у них уже, вроде, пять.
- Ты не смотри на меня так, - сказал ему владыка, когда они сговорились, что он остается протодиаконом, - Я епископ. А Господь дал власть епископам, чтобы вязать и разрешать. Ну вот я и разрешаю.

Проблема с этой штукой. С любовью.
Когда женщина говорит, что любит тебя.
Или она говорит, что не любит тебя.
Что, в принципе, одно и то же.
Про кого она это говорит?
Про тебя?
А она знает, кто ты?
Кого именно она любит или не любит?
Откуда она могла понять, какой ты?
Кажется, она любит или не любит не тебя, а свои представления о тебе.
Вот она тебя не любит:
- Ах, я его не люблю.
Да ты же даже не вгляделась.
Ты даже не прищурилась.
Не начала всматриваться.
Кого ты не любишь?
Думаешь, он такой?
Да фигня это, ты даже не постаралась понять.
Ну или, когда любит, тоже не лучше.
- Он был такой, а теперь изменился.
Да он всегда был такой, ты просто нарисовала себе не его.
И полюбила не его.
А потом, когда ты увидела его, какой он:
- Ах, он изменился!
Да ты сама дура! Ты же сама тогда не посмотрела.
И, главное, непонятно, что со всем этим делать...

Знал я одного священника, вот он мне как-то после Светлой и рассказывает:
- Мне тут одна прихожанка на исповеди исповедовалась, что выбрасывала в помойку кожуру от освященных яиц.
- И что?
- Так, блин, до меня дошло: весь ужас, что я сам так всю жизнь делаю и ни разу в этом не исповедовался.

ОТЦЫ И ДЕТИ
Однажды я водил московских девочек-студенток по Петербургу, и одна из них стала рассказывать мне, что вот она не крещенная, в детстве не крестили, а потом она сама решила, что без веры ей креститься не стоит, но мама настаивает, мама говорит, что надо креститься для здоровья, чтобы ничего не случилось, чтобы в жизни все было хорошо, чтобы заступничество было какое-то, чтобы за нее могли в Церкви помолиться, записочку подать и т.д.
И я говорю:
- Ну и правильно. Ну и не крестись.
- Как? Ведь Вы же сами православный, вы пишете о православии, как Вы можете так говорить, я была уверена, что Вы станете, наоборот, уговаривать меня.
- Понимаешь, иногда не так важно, что ты делаешь, как то, для чего ты это делаешь. Что на сердце у тебя, вот что важно. Это все обман, понимаешь, после крещения люди болеют, еще как, и удача обходит их стороной, и беды с ними всякие случаются и несчастья, и жизнь обычная, земная жизнь не складывается. Поэтому не надо для этого креститься.
Она смотрела на меня испуганно:
- И что мне сказать маме?
И тут меня как по голове ударили. Я остановился даже. Стоял и оглядывался вокруг испуганно. Я представил эту маму, как у нее болит сердце об ее дочери. Об ее жизни, об ее удачах, неудачах, здоровье, да счастье, наконец. Куда я лезу? Что ж я всех учу? Вот эта мама бедная не может пойти в церковь записочки подать, а не дай Бог, чего случится, отпеть ее не сможет, пошлют ее подальше. Что я лезу? Что я лезу?
- Слушай, - говорю, - а в принципе, можно и креститься. Даже нужно.
- Вы ж сказали, не стоит.
- Стоит-стоит. Просто не крестись для здоровья, не крестись для карьеры. Крестись для мамы.
- Для мамы?
- Из любви к маме. Из любви все можно. Все. Поэтому крестись и не думай.
- Что-то я ничего не понимаю...
- Ай, - развел я руками, - не бери в голову. Я тоже ничего не понимаю. Это нормально. Короче, делай, что хочешь, главное, маму люби, слушай и не груби, - и погрозил ей пальцем.
Она посмотрела на меня. Я старался не улыбаться. Но не выдержал. Она тоже заулыбалась.
Мы подошли к их гостинице. На прощание я повторил:
- Слушайся маму, - и еще раз погрозил ей пальцем напоследок.

Читатель, не дай пропасть, пожертвуй автору на житьё-бытьё.
Вина на покупаю. Водку давно не покупаю. На пожрать прошу.
Скажете потом:
- Кормил Забежинского. Если б не я...

СОПКИ
В начале 90-х жена выгнала его из дому, кстати, это в маленьком северном городе было, за то, что он денег не приносил, а съедал больше, чем ему было положено по талонам , и, как ей казалось, объедал ее и детей. Он был ученый. Химик. Что с него взять.
А он ушел к друзьям в общагу, помыкался, взяли его охранником в ларек. Он поглядел, как дело делается. Занял где-то денег, открыл свой. Потом еще один. Потом целую сеть. Магазин построил. Несколько. Потом в какие-то металлы влез. В нефть. В газ. Женился. Взял за себя положительную женщину. Учительницу. Трех детей родили. Сейчас то в Лондоне живут. А то в Провансе.
Недавно дочку замуж выдали. На свадьбе Валерия пела.
А та, которая бывшая его, пока он по общагам, за армейского снабженца вышла. Было грубо, но сытно. Но как-то без души, что ли. Он все на складе у себя задерживался, потом духами от него пахло. Да пьяный приходил. А потом уголовное дело, и посадили его. Через три года вернулся и вовсе запил. И по сию пору пьет.
А она, как первого своего, ну того химика, вспомнит, в ванной запрется и слезы льет, губы кусает. А потом оботрется жестким полотенцем, волосы назад вскинет, глянет прямо перед собой, не женщина - стела, и на кухню. А там он, уже на столе возле бутылочки прикорнул, развалился. Погрузит на себя, до кровати дотащит, ноги закинет, укроет. Сама к окну подойдет, поглядит кругом.
А там - сопки.

ВЫ ИСПОВЕДОВАЛИСЬ?
Вот вам просвещенный и вроде бы либеральный Петербург.

У меня есть духовник, которому я исповедуюсь уже 20 лет. В храмах, где меня знают, знают и и об этом, и причащают без вопроса "А Вы исповедовались?".
Другая совсем история, если ты решаешь посетить Литургию в незнакомом храме. А здесь надо добавить. что я не хожу на Литургию "просто помолиться", я стараюсь на каждой Литургии причаститься. Литургия, в моем понимании, - не просто совместная молитва, Литургия - это Пир, на который нас собрал Христос. И пренебрегать Его угощением, то есть пренебрегать Им Самим, Которого Он раздает нам в Снедь, в моей голове не очень укладывается. Прийти на Пир и остаться голодным?
Маленький храм в спальном районе. Воскресенье.
Чтобы не устраивать разных сцен у Чаши, я подхожу заранее, перед службой. Батюшка собирается начать исповедь.
- Здравствуйте, батюшка. Вот я прихожанин такого-то храма, у меня есть духовник, его зовут так-то и так-то, он благословил меня сегодня причаститься. Благословите?
Дальше следует удивленный взгляд, тебя осматривают с ног до головы и обратно, и ответ:
- Да, но я Вас не знаю.
- Меня зовут Забежинский Илья Аронович. Я прихожанин храма... У меня есть духовник, его зовут... Он благословил меня причаститься.
Полное замешательство.
- Я Вас вижу первый раз. Как я могу Вас причастить без исповеди?
- То есть Вы не допускаете меня до причастия?
Вот на такой конкретный вопрос отвечать отказом он не решается.
- А Вы точно исповедовались?
- Меня же благословил духовник.
И это зацепка, радостная зацепка, чтобы все вернуть в привычный формат:
- Так Вы исповедовались или нет?
- Мой духовник меня благословил.
- Вы исповедовались?
- Мне кажется, это касается отношений моих с моим духовником. Вы отказываетесь меня причащать?
- Послушайте, я Вас не знаю.
А дальше - лучший христианский пастырский вопрос:
- Для чего Вы вообще пришли именно к нам на приход? По какой причине?
Нет, это, знаете, не про нас:
- Приходите к нам все: слепые, хромые, убогие, богатые, бедные, все труждающиеся и обремененные.
Нет, наш вопрос:
- Зачем Вы вообще сюда к нам пришли?
Ну, я человек терпеливый:
- Мне удобно сегодня молиться и причаститься в вашем храме. К себе на приход я не успеваю.
Долгое-долгое раздумье.
- Хорошо, как зовут Вашего духовника?
- Протоиерей... Могу дать Вам его номер телефона.
Еще одно долгое раздумье со сжиманием и тереблением бороды в пальцах. Последняя попытка защитить Святыню от чужака:
- А Вы давно в Церкви? Вы должны знать, что перед причастием надо исповедоваться.
Ну, хорошо, на тебе припрятанный козырь:
- Давно. И даже оканчивал нашу Санкт-Петербургскую Духовную Семинарию.
Бетонная плита все увеличивающейся сложности валится на бедного батюшку. В очереди на исповедь переминаются понятные постоянные старушки со своими требующими обязательной исповеди "нагрубила невестке", "рассердилась на соседку", "в среду выпила молока".
- Так Вы благословите меня сегодня у вас тут причаститься?
И тогда батюшка громким голосом, чтобы его слышали все в храме, а главное, эти самые старушки, вопрошает:
- То есть Вы подтверждаете, что исповедались своему духовнику?
Ну ладно, бедолага, подыграю тебе. Отвечаю так же громогласно на весь храм:
- Да, подтверждаю. Я исповедовался своему духовнику.
- Хорошо, можете причаститься.
Потом уже алтарник с того прихода, оказавшийся моим читателем и узнавший меня, мне написал, что после службы на трапезе батюшка сокрушался:
- Ходят, понимаешь, всякие, ходят... Поди их разбери.
- Ну, и я, Илья Аронович, не стал ему рассказывать про Ваш блог в социальных сетях. Зачем усложнять?

ФЛАНЕЛЕВАЯ ПИЖАМА
Ей тридцать два, у нее двое детей от разных отцов и ноль алиментов, она работает уборщицей в столовой.
Ему пятьдесят девять. Он Главный инженер. Он лысый.
Он был в местной командировке на смежном заводе, зашел пообедать, она мыла столик, он шел с подносом, она закричала на него:
- Куда лезете?! Видите, еще не вытерла.
Он усмехнулся. Когда она мокрой тряпкой промакивала пролитый гороховый суп на столешнице, он положил свою покрытую седыми волосами руку на ее руку с тряпкой. Она оглянулась на него. Он сказал:
- В семь заканчиваешь? Я приду после работы.
В семь часов он вышел с завода, перешел через дорогу и подошел к дверям столовой. Она выходила, в каждой руке по авоське с продуктами. Он взял авоську из правой руки и подставил ей локоть колечком. Она взяла. Они шли по улице. В той же руке колечком он нес желтый портфель из свиной кожи.
Он ей сказал, что у него жена, что прожили они тридцать пять лет, что дети выросли и дома пусто. Что в сердце его были ночь и холод, но сегодня оно начало таять. Что он думал, что он старик, но сегодня воздух снова наполнил его легкие.
Они дошли до Львиного мостика. Он встал посередине, зажал портфель между ног, и запел куплеты Тореадора. На следующий день он принес ей двадцать семь белых роз:
- Это столько, сколько лет между тобой и мной, - и повел ее в ресторан «Кавказский».
Через день они пошли в Мариинку на «Трубадура», в воскресение – в Русский музей, через месяц сделал предложение.
Он разводится с женой. Они чужие люди. И в этом нет ничьей вины.
Квартиру он оставит жене. Но у нее с детьми есть маленькая квартирка в старом фонде. Там две комнаты сугубо смежные, надо что-то пока придумать, как разместиться. Потом все устроится, он же Главный инженер. И вообще, скоро лето, он возьмет ведомственную дачу, она будет там жить с детьми, а он будет приезжать вечерами, а в августе поедем все вместе в Крым. А главное, ей нужно уволиться из столовой, и вообще ей больше не нужно работать.
Он пришел к ней, принес подарки детям: девочке огромного плюшевого пса, мальчику – набор «Юный химик».
Она наливала ему борщ. Он рассказывал детям анекдоты про пьяниц. Они все двигали мебель.
Детей положили в проходную комнату, в отдельной – сделали им спальню.
Он пошел, развелся. Имущество не делил, оставил все. Подали заявление.
От него отказались все: старенькая, чуть живая мать, две сестры, его взрослые дети, все старые друзья, даже друзья детства, все встали на сторону его первой жены. Свидетелем на свадьбе он попросил быть своего заместителя.
Перед свадьбой купил ей платье, шведские лакированные туфли. Сапоги. Шерстяной костюм. Детям купил все, что она попросила. Шубку она хотела себе из кролика, но он купил каракуль.
Притащили все это к ней домой. Он сел в пальто, оглядел их и сказал:
- Вы – это теперь все, что у меня есть.
Она перед свадьбой собрала девчонок. Они важно хвалили ее, говорили:
- Детей поднимешь.
Пили белое кислое вино «Вазисубани».
Когда напились, она сказала, подперев голову:
- Он хороший. Добрый. Но я как представлю, что вот я захожу, девочки, а на нем полосатая фланелевая пижама…
- Дура ты, - кричали девчонки, - тебе любая позавидует.
В пятницу после обеда они расписались в районном ЗАГСе. Праздновали в «Метрополе». Был только его заместитель с женой и Валька, ее школьная подруга. Когда музыка заиграла, он повел танцевать ее, а заместителя утащила танцевать Валька. Жена заместителя, вся красная, сидела за столом, из высокого шиньона у нее торчали шпильки.
На покрытом ковром полу, когда он вел ее в танце, у нее все время подкашивался каблук.
Потом пришли домой, он с одним портфелем, жена все его вещи вынесла на помойку. Дети смотрели телевизор. Он подошел, выключил. Сказал:
- А теперь пора спать.
Она покраснела и громким стыдливым шепотом разослала их умываться. Когда подошла, поцеловала их перед сном, прошла через комнату, остановилась на пороге, помолчала и толкнула дверь. Вошла.

Он сидел на кровати в полосатой фланелевой пижаме. Лысый. На краю головы седые волосы.
- Я, наверное, резок был с детьми? Прости, но я нетерпелив, как мальчишка, - он встал, помолчал и посмотрел на нее, - Я смешон?
Она посмотрела на него, склонив голову набок. А потом запустила руки в волосы, раскидала их по плечам и замотала головой:
- Нет… Совсем нет…
Он сказал:
- Больше всего на свете мне хочется сделать тебя счастливой.
Она подошла к двери, которая вела к детям, и закрыла ее плотней.