В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были совершенно разбиты.
Л.Н.Толстой
Война и мир

ВАНЬКА И ДОВЛАТОВ
Я думал о Довлатове и о Ваньке. Я жил среди этого поколения. Довлатов и Бродский - ровесники моей мамы, чуть постарше. Когда мама начала в 1980 году водить экскурсии в Пушкинские горы, там экскурсоводы все собирались, выпивали. Вспоминали Довлатова, он незадолго до этого уехал. Вспоминали не как-то, а просто "Серега", который много пил и гулял. Я думаю о Бродском, о Довлатове, о том поколении и переживаю Ванькино стремление быть режиссером и снимать кино.
Я ведь сам когда-то не решился. Мама с отчимом видели вокруг себя вот этих неудачников, которые решили - никем я не буду, ни грузчиком, ни строителем, и продажным писателем не буду, никем. Только самим собой. И вешались. И спивались. И сажали их, и уезжали, но становились собой.
Человек чувствует это, что он творец, что он может, получается. Не знаю, как голос Божий. Я был молодой, я писал. Мне родители сказали - иди в инженеры. Систему не поборешь, обстоятельства не поборешь. Меня всю жизнь мою юную так растили: систему не поборешь, иди в комсомол, иди в партию (слава богу, не приняли), на собрании говори, как надо. На кухне - как думаешь. Не ходи в поэты, будешь нищий, иди в инженеры.
- Инженер в нашей стране без куска хлеба никогда не останется, - говорил мой отчим, Эммануил Исаакович Кроль.
Потом советская власть кончилась, наступила свобода. И я решил, нет, долой полумеры, пойду в писатели, бросил Политех, пошел на журналистику. Но пришли новые времена, новая жизнь. И когда мне было 25, я искал, кем же мне быть. Я хотел быть писателем. И только писателем. Но мне сказала моя тогда новая семья, это дурь, что это за профессия писатель, иди делом занимайся. Новые времена, иди делай деньги. И тогда в 1992, и до этого в 70-80-е, да, наверное, всегда это называлось ответственностью.
- Будь ответственным, - говорили мне все мои родные и родные родных. Все стены, пол, небо, земля и потолки, все говорило мне, диван, на котором я лежал и думал, быть ли мне писателем или быть ответственным, все говорило, даже ковер над диваном:
- Будь ответственным.
По семейной легенде, которую рассказывали в нашей семье про меня всем-всем-всем, рассказывали с гордостью, я сказал:
- Хватит лежать на диване, надо идти работать.
Я встал и пошел заниматься бизнесом.
Нет, я занимался бизнесом с удовольствием. Сам бизнес, особенно, когда он был сложным, когда я строил одну фирму, потом другую, а особенно, в Мезени, когда я сворачивал горы, мне был очень интересен, он захватывал. И деньги всегда были. Можно было сладко есть, сладко спать, пить, ездить. Гостей принимать. Держать нянь и домработниц. И в моих словах было даже такое превозношение, что я как будто победил себя. Что как будто есть безответственные, которые на диванах продолжают лежать, а я ведь встал, я встал и пошел и занялся делом, я был безответственным, а стал ответственным. Это и в моих глазах и в чужих выглядело как подвиг, как отвержение себя.
Ну нет, я не страдал и даже не мечтал снова что-нибудь писать. Просто жил. Просто жил...
Потом пришло. Один текстик. Еще текст. Потом еще. Друзья и знакомые хвалили. Да я и сам видел, что получается. Потом пошли публикации... Потом их стало много. Потом закончился бизнес...
Я очень переживаю за Ваню. Он выбрал творчество. Но посмотрите, какие времена. Правду говорить невозможно. А он выбрал творчество.
Этот чудный дар Божий - творчество.
Бог сотворил все, он сотворил этот прекраснейший мир, он сотворил нас, он сотворил творчество, и творчество вдохнул в нас. И мы можем быть творцами. Сотворцами Богу в прекрасном. Это нельзя упускать. Но как быть творцом и врать? Как быть творцом без права на правду?
Я не знаю, как было нужно, как я, или как вот то поколение, как Довлатов, как Бродский... Не изменять себе, своему призванию. Звучит пошловато, заезжено, ужасно звучит, как с лозунгов на стенах кабинетов по профориентации в советской школе. Не знаю, как нужно.
Мне не жалко себя и прошедших лет. Совсем не жалко. Я верю в Бога и в Его промысл обо мне. И в Его промысл о Довлатове с Бродским. И в Его промысл о Ваньке.
Я не знаю, как нужно, как правильно и как честно.

Возможно, правильно - это по всякому, просто люби людей и Бога и будь, кем получилось. Что еще нам нужно. Я не знаю. Но мне очень нравится, что он пошел именно в режиссеры, чтобы он попробовал творить. И мне очень страшно за него.
Тут конечно, приплетут Фрейда: у меня не получилось, так вот, на детях отыгрываюсь. Я сам мечтал быть режиссером, да. Я в школе писал пьесы, ставил какие-то спектакли. Я книжку купил - хроника жизни Станиславского.,я ее читал с карандашом - 4 тома. Я облазал Театральный музей, что за Александринкой. И мне никогда, никогда даже в голову не могло прийти, что можно даже попытаться поступить на режиссерский или в Литературный, когда я уже хотел стать писателем. Это были такие шоры, такие ставни, за которые, родители меня, может, научили, из вот этого Довлатовско-Бродского поколения, научили, не надо туда даже заглядывать. Иди в инженеры, а в новые времена - иди в бизнесмены... А там, за этими ставнями, только мука, там несостоятельность, там борения, там КПД стремится к нулю, там ложь, там соглашательство, а если нет - то погибнешь или изгонят тебя или пиши в стол и будешь нищим. И я не то что бы испугался или меня запугали. Я даже не думал о такой возможности.
Я Ваньке говорю:
- Ну и как ты будешь режиссером при этой власти?
А он отвечает:
- Буду.
И что я? Нет. Зависти нет. И горечи о своей жизни тоже ноль. Хорошая, интересная жизнь была, и наверное. еще будет. Но слезы умиления и радости. Да. Слезы на глазах.
Я очень рад за тебя, сынок, очень. И очень тебя люблю.
- Иди и будь.

В Австрии и Германии католики служат, в основном, по-немецки. Но для хорватов мы видели хорватский приход. Служат по сербо-хорватски. Для итальянцев - итальянский приход. Для поляков - польский. И т.д.
Маша все это посмотрела и говорит:
- Вот бы нам в Петербурге хоть один приход для русских. Чтобы служили по-русски.
Я говорю:
- Так есть и не один.
- Где?
- У католиков.

У нас ведь как:
Человека убили, величайшего праведника - праздник!
Человека убили, величайшего праведника - значит, пост!

Настоятель хору:
- Девочки, сегодня у нас на Усекновение владыка служит. Может потом споете ему что-нибудь на трапезе?
- Ну, в честь такого праздника уместнее будет, наверное, сплясать.

О чем бы я сказал сегодня проповедь.
О том, что Предтеча ни капельки не мыслил себя вне политики, и когда видел неправду в царях, то обличал так же и царя.
Еще сомнениях даже такого столпа веры, как Иоанн Предтеча. О том, что господь дает нам веру, как свободу, свободу и на сомнение тоже. Что в вере есть риск и подвиг. Что вера ближе к надежде, чем к знанию. И что в ней может быть совсем мало уверенности, но чем меньше в ней уверенности, тем больше места остаётся доверию. Доверию, что Бог и правда есть. Что Он - Христос, что Он и правда любит нас и всегда пребывает с нами, в Любви и Милости, аминь.

- Ну, с Днем Ежегодного Перекрытия Невского проспекта!
- 9 мая тоже перекрывают.
- Простите. С Днем Православного Ежегодного Перекрытия.

Доктор:
- А не было у Вас, Илья Аронович, какого-нибудь сильного стресса последние полгода?

- А почему столько попов на строем идут по улице? Опять какой-то Спас?
- Да-да, Александро-Невский.

Православно-патриатическая интеллигенция возмущена:
- Надо быть последовательным. Дали Эйдельман статус ИА, отберите у нее статус заслуженного учителя.
Читаю и думаю:
- Завистливое мудачье.

В Петербурге 12 сентября ежегодный массовый крестный ход по Невскому проспекту в день памяти Александра Невского, на который по циркулярам сгоняют со всех приходов клириков и приходских работников, а городские чиновники для придания мероприятию такой общегородской массовости проводят мобилизацию среди студентов и бюджетников. В этом году в циркуляр добавилось еще обязательность служения праздничной Литургии по все городским приходам в 8 утра, чтобы на крестный ход успели.
Это день, когда для петербургских автомобилистов перекрытый посреди будничного рабочего дня Невский и близлежащие улицы превращаются в пробочный ад.
Давно уже этот крестный ход стал притчей во языцех как показушное мероприятие слияния в экстазе церковной власти и власти государственной. Массовое шествие оканчивается митингом перед памятником Александру Невскому у входа в Александро-Невскую лавру, с горячими выступлениями с обеих сторон: наши архиереи и всечестные отцы и городское высшее чиновничество в лице губернатора, председателя Заксобрания и прочих горячих неспокойных христиан про скрепы, про Святую Русь и про Петербург как Православную Столицу Святой Руси.
Все это совершенно так же, как и праздничная демонстрация на 7 ноября или Первое мая в советские времена.
- Под знаменем Александра Невского и Русской Православной Церкви, под руководством Владимира Владимировича Путина - вперед к победам Великой России над всеми ее врагами.

УПРАВЛЯЮЩАЯ ЛАРЬКАМИ
Когда Митька родился в 1995, мы сразу же стали нашему участковому доктору доплачивать.
Она брала деньги вначале стыдливо. Но мы как-то втолковывали ей свою позицию, что государство платит мало, а мы можем себе позволить хоть немного эту несправедливость изменить. Она буквально смирилась.
Это была темноволосая высокая женщина. По манерам она казалась человеком немного из девятнадцатого века, может, начала двадцатого. Она говорила не спеша, рассуждала вслух. Она был очень обязательна, предупредительна. Ей можно было позвонить ночью и спросить совета. При лечении практически не применяла антибиотиков, старалась назначить какие-то естественные домашние прогревания, травяные средства.
Постепенно она стала нашим семейным врачом. Лечила не только Митьку, но и нас, взрослых. Безошибочно поставила мне пневмонию, когда я задыхался от кашля, а температуры не было, и я все бегал к себе в офис.
Родители и дети ее очень любили, я видел, как в поликлинике самые капризные с ней переставали плакать. Заслушивались плавностью ее речи. Ее любили, я видел, что ее любили.
Мы подружились. Если не было срочных вызовов, она оставалась у нас попить чаю. Мы говорили. Ей было интересно, как это я вдруг со своими писательскими амбициями вдруг все бросил и пошел в бизнес.
Она жила с мамой. Мама как раз и была из «бывших». Еще из родни у нее была родная сестра. Мужа и детей не было. Проскальзывали какие-то намеки на какого-то человека, который уехал когда-то заграницу. А она не уехала, осталась. Спрашивала меня, почему мы не уехали. У меня бизнес был тогда на подъеме, я радовался, что не уехал.
Прошло семь лет. Мы горя не знали с тем, кто нам поможет в наших болячках. Однажды она осталась попить чаю и сказала:
- Я, наверное, последний раз к вам пришла сегодня, как доктор.
- Что такое? За границу собрались?
- Нет, - она засмущалась, - Мне предложили другую работу.
- В науку? – подхватил я, потому что она нам рассказывала, как когда-то бросила науку и пошла участковым работать, чтобы все же какие-то деньги были в семье.
- Нет, я ухожу из медицины.
Мы просто сидели и молчали. Это был доктор, педиатр, как говорят, от Бога. Я таких мало встречал и до и после. Если уж ей не быть врачом, то кому же и быть?
- Куда?
- Отец одного моего маленького пациента предложил мне дело. У него какой-то бизнес – магазины, кажется. И еще есть несколько ларьков на Петроградской стороне. Знаете, где продают все: от пива и шоколада и до супа Доширак и сметаны. Вот для этих ларьков он ищет управляющего. Он предложил мне, пообещал долю, я согласилась.
- Но как же так, Вы же ничего в этом не понимаете! Да и не Ваше это. Вы – Врач!
- Не знаю, - она говорила медленно, - Я думала-думала-думала. Хочу попробовать.
Она и правда ушла из поликлиники. Занялась торговлей. Один из ее ларьков стоял прямо возле нашего дома на Карповке. Мы часто встречались. Мы зазывали ее попить чаю, она заходила.
- Ну как Вы?
- Мне нравится. Мне очень нравится и очень интересно.
Она выглядела, как цельная, довольная жизнью женщина. Подтянутая. Рассудительная. Видел, как она делала замечания продавщице в ларьке или командовала грузчиками, поправляла выкладку товара в витрине. Она была… на месте.
Чего она никогда больше не делала – ни за что не соглашалась прийти к больному ребенку, сколько бы мы ни звали, а она передала нас другому доктору, но нам-то хотелось ее, и даже какие-то практические советы давать по здоровью отказывалась наотрез.
Качала головой и говорила:
- Простите, но я не врач. Я – управляющая ларьками.

Бритый на блестящую лысину бизнесмен с женой и охраной едет куда-то на трех Гелендвагенах. По дороге он говорит жене:
- Леночка, тут фирма одна по дороге, давно хотел в нее заехать, медицинским оборудованием занимаются. Ничего, если я буквально на 10 минут?
И охраннику:
- Вася, останови.
Леночка говорит ему:
- Котик, только, пожалуйста, недолго.
Он уходит, она остается.
Проходит десять минут, двадцать, полчаса.
Она не выдерживает, выходит из машины, идет внутрь.
Видит мужа, которому, судя по всему, собственник фирмы, сутулый, худощавый с бородкой показывает какие-то шкафчики, столы и пеналы.
Она обводит это все взглядом и говорит:
- Котик, какая же ты умница. Ведь это именно тот дизайн для нашей кухни из нержавейки, который я давно искала. Давай здесь и закажем.
- Но позвольте... - начинает сутулый собственник фирмы с бородкой.
- Тебе нравится, родная? - спрашивает лысый бизнесмен.
- Очень, котик, то, что надо.
- Ну ты иди в машину, я сейчас тут закончу.
- Позвольте, - все-таки решает договорить сутулый собственник фирмы, когда Леночка уходит, - Вообще-то мы делаем оборудование и мебель для моргов.
- Моргов-шморгов, - говорит бизнесмен, - неужели кухню не сделаете?
Собственник фирмы оглядывает бритого на лысину бизнесмена, охрану и три Гелендвагена, прищуривается и говорит:
- Присылайте вашего дизайнера.

Нации не думают, они только чувствуют… каждая нация знает, что только у нее самая истинная религия, самая разумная система управления, каждая из них презирает других, каждая ведет себя по свински и не подозревает об этом, каж-дая гордится своим предположительным превосходством, каждая абсолютно уверена в том, что она — любимица Бога, каждая с непоколебимой уверенностью призывает Его взять на себя командование в военное время, каждая удивляется, когда Он принимает сторону врага, но по привычке прощает Его и возвращается к лести — одним словом, весь человеческий род доволен, всегда доволен, настой-чиво доволен, несокрушимо доволен, счастлив, благодарен, горд, какая бы это ни была религия и кем бы ни был правитель — тигром или домашней кошкой.
Марк Твен

На Смоленском кладбище, среди венков, исусственных цветов и похоронных аксессуаров обнаружил книжку отца Петра Мещеринова. Жизнь жительствует.

Сосед в лифте. Закричал ему, открывая парадную:
- Подождите, пожалуйста!
И он подождал. Стоял, терпеливо жал на кнопку, чтобы двери не закрылись.
Усы черные ершиком с острыми кончиками, такие с разлетом в разные стороны. Невысокий, щуплый. Голова коротко стриженная. Волосы черные с сединой. Соль с перцем. Взгляд веселый.
Про таких думаешь, что они старше тебя. А потом посмотришь на себя в зеркало и бормочешь под нос:
- А, пожалуй, и нет. Пожалуй, и не старше.

СЛОВО ПАТРИАРХА
Вот и сегодня наступило время, когда мы должны особенно молиться за Отечество наше, за Президента нашего — какая разница, как называется глава государства! — за воинство наше. Чтобы были у страны силы сохранить свою подлинную независимость от самых могущественных сил, господствующих сегодня над большинством стран мира.

Наша особенная молитва — о главе нашего государства, о верховном главнокомандующем Владимире Владимировиче Путине, на котором лежит особая ответственность, а также о всех военачальниках и тех, кто во власти. Чтобы Господь умудрил, укрепил, вразумил, оградил от грехов и ошибок и одновременно вдохновил на действия, которые принесли бы Отечеству нашему защиту от внешних опасных и страшных угроз.

Просил помощи в начале месяца, все говорили мне, подожди, у людей зарплаты после 10-го. И вот уже 13 сентября...

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО
Прочитал, что все происходящее сейчас в христианском и не только мире, легко объяснимо:
"Просто кончилась христианская эпоха."
Будто эпохи сами по себе меняют друг друга?
Христос говорит о себе как об Истине.
Христианство рассуждает о себе как об истинном пути, истинной вере, истинном взгляде на Бога, на мир, на человека.
Истинно - только то, что действительно есть, то, что существует. Если чего-то не существует, то какая же это истина?
Верим ли мы все еще, что наш Бог - это Отец, Сын и Святой Дух - единый Бог в едином Существе, но раздельный лично? То есть, верим ли мы, что это так и есть, что Бог, пусть мы и не понимаем до конца и не поймем, как это возможно, но верим ли мы, что Бог именно таков? Истина ли это?
Верим ли мы все еще, что Иисус, прозванный Христом, конкретное историческое лицо, проживавший в этом мире в конкретном месте в конкретный момент времени - действительно второе лицо Святой Троицы, Сын Божий, Бог Слово, который сошел на землю, вошел в утробу конкретного исторического человека, тоже жившего на Земле в конкретном месте в конкретный момент времени, в утробу девушки, которая не знала мужа, по имени Мария, и что вот она, без всякого мужского семени, а нашествием на нее Святого Духа зачала младенца и потом родила на свет Его, Богочеловека? А это истина? Так было?
Еще раз то же самое коротко. Верим ли мы, что конкретный исторический персонаж Иисус Христос - Сын Божий во плоти? Это так или не так? Истина или не истина?
Верим ли мы, что этот конкретный человек жил, странствовал, ел, пил, учил, потом его схватили, мучили и убили, погребли, а потом он взял и в третий день воскрес, как и сам до того предупреждал своих учеников, а потом вознесся на небо? То есть в то, что он, имея на Своем теле все нанесенные ему раны - дыры от гвоздей и рану от копья под ребрами, все равно был жив, его можно было потрогать, он снова говорил, ходил, учил, даже ел. Это было или нет? Это истина?
Верим ли мы в Его обещание послать Духа Святого, Духа Истины, и создать тут, на Земле, Церковь? Верим ли мы, что Церковь есть столп и утверждение Истины. То есть, что в Церкви Дух Святой свидетельствует об Истине, то есть о том, что есть, и чего нет, о том, как есть, и как не бывает? То есть, что в Церкви, несмотря на все колоссальные неправды, бесчинства, неразумие Ее членов, в течение времени все-таки Духом Святым выкристаллизовывается истинная картина мира, истинное свидетельство о Боге, мире и человеке?
Верим ли мы, что Бог есть Благо и что никто не Благ, только Бог? Что Бог и Добро – это одно и то же? Что Бог есть Любовь? Что он любит человека? То есть он всякий момент жизни человека желает ему только Добра? Это так или не так?
Верим ли мы, что жизнь человека есть Путь, что это Путь к Богу и что Бог Сам и цель этого Пути, и способ, которым человек по этому Пути идет и сам Путь? Что Бог желает человеку этот Путь пройти и дойти, достигнуть Себя, и все Его желание направлено именно на это? Что главное, что Бог предлагает человеку – это Самого Себя, встречу с Самим Собой, соединение с Самим Собой, стать Самим Собой, что Бог стал человеком, то есть нами, для того, чтобы человек стал Богом, то есть Им? Это истина?
Верим ли мы, что Бог ни на миг не оставляет мира и человека Своим попечением? Что каждый миг нашей жизни, несмотря на то, как мы сами устраиваем свою жизнь, или как другие люди или иные силы пытаются на нее влиять, Бог устраивает ее, окружая нас обстоятельствами наилучшими для прохождения этого Пути и достижение Его Самого?
Верим ли мы обещанию Христа: «И вот я с вами во все дни до скончания века»?
Никакие эпохи сами по себе никогда не начинаются и не заканчиваются, не приходят и не уходят, ничем не обусловлены и ничего сами не обуславливают. Никакого нет в мире детерминизма, никакой предначертанности, происходящей от самого мира.
Христианская эпоха не кончилась. Бог не положил конец Своим отношениям с миром и человеком, своей заботе о человеке и Своему желанию, чтобы люди проходили свой Путь и достигали Его.
Господь просто положил конец эпохе христианского клерикализма, христианской

монополии на государственную власть, христианской монополии на высказывание, на суждение, на принуждение других к вере и жизни по заповедям, на безосновательную весомость и значимость наших суждений и мнений.
Новые условия. Новая реальность. Не стало земных рычагов. Исчезли земные авторитеты. Меч больше не на нашей стороне. Земная мощь больше не за нас.
Все поменялось. Мир, огромный мир открыт для того, чтобы человек приходил к Богу свободно, без оглядки, зажмурившись, отдавая себя Богу без остатка, ни за что, не прося ничего взамен, и, главное, ничего земного не получая, желая только Его, только Бога.
Это новое прекрасное время, в котором только упали, рухнули, истлели земные препоны, земные костыли, подпорки. Мы думали, что без этого нельзя, что на этом, на земном, на земном государстве, на земных законах, на земном насилии, на земных отношениях, на земных традициях, на земном «так положено» – стоит наша Церковь, наша вера.
А теперь всего этого нет. Церковь – Дом Божий – открыта всем людям ради одного, ради главного и единственного, ради Бога. Удивительная, много веков не ведомая возможность выбрать Бога просто так, без корысти, свободно. Не для того, чтобы поправить здоровье. Не для того, чтобы устроить свою личную жизнь, получить одобрение государства… Ни для чего. Просто ради Бога.
Христианская эпоха никуда не делась. Есть Бог. Есть человек. Есть желание, ничем не победимое желание Бога быть с человеком. Все будет хорошо. Как сказал Иоанн Богослов, не в том любовь, что мы любим Бога, потому что оно, наше желание то туда, то сюда, а в том, что Бог возлюбил нас. И эта Любовь непреложна. Поэтому все будет хорошо.