Мне кажется, вот эта печаль по ушедшей Королеве у части населения мой страны, она, во-первых, от ощущения, что нам тут "нипох", что мы не сами по себе, мы все ещё тешим себя, что мы часть мира и Европы. И то, что происходит с ними, происходит и с нами. Это наш мир, это наша культура, наша общая история.
А во-вторых, это такая тоска по нормальности. Печаль по нормальности. Мечта о нормальности.
Не будем идеализировать европейский мир. Просто нам, в нашей здешней ненормальности, среди этого вот беснования, верится, что есть не какой-то особый мир, а нормальный мир и нормальная жизнь. Что есть английские королевы как и английские газоны, которые постригают последние 400 лет, вот сейчас сменится монарх, а их все так же будут постригать.
И еще знаете что?
Тоска по традиционности. Мы общество без традиций. Наши вот эти бесы все кричат о том, что мы тут бьемся за традиции и даже ради этих неведомых традиций кровь проливаем. Но традиций нет. Есть блеяние о традициях. И даже наша смена Почетного караула у Вечного огня, она вроде бы, от смены караула у Букингемского дворца, но вообще-то, от смены караула у Мавзолея Ленина. Ни хрена не та традиция, которой хочется держаться. Или там Путин каждые 6 лет, приносящий присягу сам себе в Кремле - тоже так себе традиция, все знают цену этой традиции.
Тоска по нормальности, по здоровой жизни. Неизбывная и нереализуемая.
Помните, как Галич писал:
"Говорят, что где-то есть острова..."

ЧЕЛОВЕК ИЛИ КУСОК МЯСА
Думаю, что для христианина в вопросах войны и победы ключевая проблема - проблема человеческого сердца.
Не в том, кто начал войну, или кто не начал.
Не в идеологиях.
Не в справедливости или несправедливости полученных и оттданных приказов.
А в том, что на сердце человека происходит, когда он стремится убить и убивает.
Осуждение, гнев, ненависть, злоба, желание отомстить, азарт поединка, инстинкт самосохранения, если я его не убью, он меня убьет, значит я должен его убить...
Много есть очень больных вопросов, личных вопросов, которые не вписываются в простые модели "они напали первыми" или "там нацисты".
Какой бы ни была причина войны, сама война становится причиной убийства многих тварей Божиих другими тварями Божиими.
Вот со всем тем букетом грехов, о которых говорится в Евангелии, назовем их, с ожесточением сердца, с расчеловечиванием врага. Обезличением его.
Мне кажется, убить вообще можно не человека, а только когда ты другому в человечности отказываешь.
А это страшная штука - перестать видеть в Божьем творении Божье творение.
Был человек, было чадо Божие, со своими чувствами, переживаниями, слабостями, радостями, со своими детками, женами, родителями, друзьями...
Был человек во всей полноте о нем Божественного замысла.
А ты сделал из него кусок мяса.
Ты сначала сердцем своим, глазами своими, которые тебе Бог дал, перестал видеть в нем человека, об этом говорит Господь, когда зовет нас не гневаться, а потом и наяву ты уже этого, показавшегося тебе нечеловеком, а на самом деле, Богом созданного человека, превращаешь в кусок мяса.
И когда ты бросаешься рассуждать о том, что если бы не мы их, то тогда уж точно бы они нас...
Куда деваться от евангельского Христа, который не стал защищаться от неправедных мук, от несправедливого суда и от мучительной смерти?
Не стал и апостолов спасать, не призывал своих учеников к праведным войнам, например, против римских язычников, которые их гнали.
Почему первые христиане не отстаивали свое право исповедовать Христа с оружием в руках?
Почему не поднимали восстаний, не предпринимали попыток с оружием освободить приговоренных к несправедливым мучения и смерти?
Где, в конце концов, в наших христианнейших рассуждениях о войне "любите врагов ваших. Благословляйте проклинающих вас". Где? Или это не нам сказано?
И ведь среди воспевающих войну так много требователей неукоснительно соблюдать церковные каноны.
Почему мы забываем каноны Василия Великого о длительном запрете причащаться совершившим убийство?
Эти каноны касаются и воинов.
Василий Великий видел всю сложность, всю трагичность, всю так тяжело излечиваемую травматичность для человеческой души любого убийства. А мы тут отмахиваемся:
- А, какие проблемы, они первыми напали. А, чего тут думать, надо победить нацистов.
Нет уж, мои дорогие, хватит про нацистов. Давайте говорить, наконец, мы, христиане, о самом главном, о человеческом сердце.
О любви к проклинающим и о милости к согрешающим.
А не о тысяче праведных оправданий превращения созданного Богом человека в человеческое мясо.

Перо пишет и движется далее.
И никакое благочестие, ни разум твой
не заставят его зачеркнуть уже написанное.
И никакие слезы твои не смоют ни слова из него.
О.Х.

В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были совершенно разбиты.
Л.Н.Толстой
Война и мир

ВАНЬКА И ДОВЛАТОВ
Я думал о Довлатове и о Ваньке. Я жил среди этого поколения. Довлатов и Бродский - ровесники моей мамы, чуть постарше. Когда мама начала в 1980 году водить экскурсии в Пушкинские горы, там экскурсоводы все собирались, выпивали. Вспоминали Довлатова, он незадолго до этого уехал. Вспоминали не как-то, а просто "Серега", который много пил и гулял. Я думаю о Бродском, о Довлатове, о том поколении и переживаю Ванькино стремление быть режиссером и снимать кино.
Я ведь сам когда-то не решился. Мама с отчимом видели вокруг себя вот этих неудачников, которые решили - никем я не буду, ни грузчиком, ни строителем, и продажным писателем не буду, никем. Только самим собой. И вешались. И спивались. И сажали их, и уезжали, но становились собой.
Человек чувствует это, что он творец, что он может, получается. Не знаю, как голос Божий. Я был молодой, я писал. Мне родители сказали - иди в инженеры. Систему не поборешь, обстоятельства не поборешь. Меня всю жизнь мою юную так растили: систему не поборешь, иди в комсомол, иди в партию (слава богу, не приняли), на собрании говори, как надо. На кухне - как думаешь. Не ходи в поэты, будешь нищий, иди в инженеры.
- Инженер в нашей стране без куска хлеба никогда не останется, - говорил мой отчим, Эммануил Исаакович Кроль.
Потом советская власть кончилась, наступила свобода. И я решил, нет, долой полумеры, пойду в писатели, бросил Политех, пошел на журналистику. Но пришли новые времена, новая жизнь. И когда мне было 25, я искал, кем же мне быть. Я хотел быть писателем. И только писателем. Но мне сказала моя тогда новая семья, это дурь, что это за профессия писатель, иди делом занимайся. Новые времена, иди делай деньги. И тогда в 1992, и до этого в 70-80-е, да, наверное, всегда это называлось ответственностью.
- Будь ответственным, - говорили мне все мои родные и родные родных. Все стены, пол, небо, земля и потолки, все говорило мне, диван, на котором я лежал и думал, быть ли мне писателем или быть ответственным, все говорило, даже ковер над диваном:
- Будь ответственным.
По семейной легенде, которую рассказывали в нашей семье про меня всем-всем-всем, рассказывали с гордостью, я сказал:
- Хватит лежать на диване, надо идти работать.
Я встал и пошел заниматься бизнесом.
Нет, я занимался бизнесом с удовольствием. Сам бизнес, особенно, когда он был сложным, когда я строил одну фирму, потом другую, а особенно, в Мезени, когда я сворачивал горы, мне был очень интересен, он захватывал. И деньги всегда были. Можно было сладко есть, сладко спать, пить, ездить. Гостей принимать. Держать нянь и домработниц. И в моих словах было даже такое превозношение, что я как будто победил себя. Что как будто есть безответственные, которые на диванах продолжают лежать, а я ведь встал, я встал и пошел и занялся делом, я был безответственным, а стал ответственным. Это и в моих глазах и в чужих выглядело как подвиг, как отвержение себя.
Ну нет, я не страдал и даже не мечтал снова что-нибудь писать. Просто жил. Просто жил...
Потом пришло. Один текстик. Еще текст. Потом еще. Друзья и знакомые хвалили. Да я и сам видел, что получается. Потом пошли публикации... Потом их стало много. Потом закончился бизнес...
Я очень переживаю за Ваню. Он выбрал творчество. Но посмотрите, какие времена. Правду говорить невозможно. А он выбрал творчество.
Этот чудный дар Божий - творчество.
Бог сотворил все, он сотворил этот прекраснейший мир, он сотворил нас, он сотворил творчество, и творчество вдохнул в нас. И мы можем быть творцами. Сотворцами Богу в прекрасном. Это нельзя упускать. Но как быть творцом и врать? Как быть творцом без права на правду?
Я не знаю, как было нужно, как я, или как вот то поколение, как Довлатов, как Бродский... Не изменять себе, своему призванию. Звучит пошловато, заезжено, ужасно звучит, как с лозунгов на стенах кабинетов по профориентации в советской школе. Не знаю, как нужно.
Мне не жалко себя и прошедших лет. Совсем не жалко. Я верю в Бога и в Его промысл обо мне. И в Его промысл о Довлатове с Бродским. И в Его промысл о Ваньке.
Я не знаю, как нужно, как правильно и как честно.

Возможно, правильно - это по всякому, просто люби людей и Бога и будь, кем получилось. Что еще нам нужно. Я не знаю. Но мне очень нравится, что он пошел именно в режиссеры, чтобы он попробовал творить. И мне очень страшно за него.
Тут конечно, приплетут Фрейда: у меня не получилось, так вот, на детях отыгрываюсь. Я сам мечтал быть режиссером, да. Я в школе писал пьесы, ставил какие-то спектакли. Я книжку купил - хроника жизни Станиславского.,я ее читал с карандашом - 4 тома. Я облазал Театральный музей, что за Александринкой. И мне никогда, никогда даже в голову не могло прийти, что можно даже попытаться поступить на режиссерский или в Литературный, когда я уже хотел стать писателем. Это были такие шоры, такие ставни, за которые, родители меня, может, научили, из вот этого Довлатовско-Бродского поколения, научили, не надо туда даже заглядывать. Иди в инженеры, а в новые времена - иди в бизнесмены... А там, за этими ставнями, только мука, там несостоятельность, там борения, там КПД стремится к нулю, там ложь, там соглашательство, а если нет - то погибнешь или изгонят тебя или пиши в стол и будешь нищим. И я не то что бы испугался или меня запугали. Я даже не думал о такой возможности.
Я Ваньке говорю:
- Ну и как ты будешь режиссером при этой власти?
А он отвечает:
- Буду.
И что я? Нет. Зависти нет. И горечи о своей жизни тоже ноль. Хорошая, интересная жизнь была, и наверное. еще будет. Но слезы умиления и радости. Да. Слезы на глазах.
Я очень рад за тебя, сынок, очень. И очень тебя люблю.
- Иди и будь.

В Австрии и Германии католики служат, в основном, по-немецки. Но для хорватов мы видели хорватский приход. Служат по сербо-хорватски. Для итальянцев - итальянский приход. Для поляков - польский. И т.д.
Маша все это посмотрела и говорит:
- Вот бы нам в Петербурге хоть один приход для русских. Чтобы служили по-русски.
Я говорю:
- Так есть и не один.
- Где?
- У католиков.

У нас ведь как:
Человека убили, величайшего праведника - праздник!
Человека убили, величайшего праведника - значит, пост!

Настоятель хору:
- Девочки, сегодня у нас на Усекновение владыка служит. Может потом споете ему что-нибудь на трапезе?
- Ну, в честь такого праздника уместнее будет, наверное, сплясать.

О чем бы я сказал сегодня проповедь.
О том, что Предтеча ни капельки не мыслил себя вне политики, и когда видел неправду в царях, то обличал так же и царя.
Еще сомнениях даже такого столпа веры, как Иоанн Предтеча. О том, что господь дает нам веру, как свободу, свободу и на сомнение тоже. Что в вере есть риск и подвиг. Что вера ближе к надежде, чем к знанию. И что в ней может быть совсем мало уверенности, но чем меньше в ней уверенности, тем больше места остаётся доверию. Доверию, что Бог и правда есть. Что Он - Христос, что Он и правда любит нас и всегда пребывает с нами, в Любви и Милости, аминь.

- Ну, с Днем Ежегодного Перекрытия Невского проспекта!
- 9 мая тоже перекрывают.
- Простите. С Днем Православного Ежегодного Перекрытия.

Доктор:
- А не было у Вас, Илья Аронович, какого-нибудь сильного стресса последние полгода?

- А почему столько попов на строем идут по улице? Опять какой-то Спас?
- Да-да, Александро-Невский.

Православно-патриатическая интеллигенция возмущена:
- Надо быть последовательным. Дали Эйдельман статус ИА, отберите у нее статус заслуженного учителя.
Читаю и думаю:
- Завистливое мудачье.

В Петербурге 12 сентября ежегодный массовый крестный ход по Невскому проспекту в день памяти Александра Невского, на который по циркулярам сгоняют со всех приходов клириков и приходских работников, а городские чиновники для придания мероприятию такой общегородской массовости проводят мобилизацию среди студентов и бюджетников. В этом году в циркуляр добавилось еще обязательность служения праздничной Литургии по все городским приходам в 8 утра, чтобы на крестный ход успели.
Это день, когда для петербургских автомобилистов перекрытый посреди будничного рабочего дня Невский и близлежащие улицы превращаются в пробочный ад.
Давно уже этот крестный ход стал притчей во языцех как показушное мероприятие слияния в экстазе церковной власти и власти государственной. Массовое шествие оканчивается митингом перед памятником Александру Невскому у входа в Александро-Невскую лавру, с горячими выступлениями с обеих сторон: наши архиереи и всечестные отцы и городское высшее чиновничество в лице губернатора, председателя Заксобрания и прочих горячих неспокойных христиан про скрепы, про Святую Русь и про Петербург как Православную Столицу Святой Руси.
Все это совершенно так же, как и праздничная демонстрация на 7 ноября или Первое мая в советские времена.
- Под знаменем Александра Невского и Русской Православной Церкви, под руководством Владимира Владимировича Путина - вперед к победам Великой России над всеми ее врагами.

УПРАВЛЯЮЩАЯ ЛАРЬКАМИ
Когда Митька родился в 1995, мы сразу же стали нашему участковому доктору доплачивать.
Она брала деньги вначале стыдливо. Но мы как-то втолковывали ей свою позицию, что государство платит мало, а мы можем себе позволить хоть немного эту несправедливость изменить. Она буквально смирилась.
Это была темноволосая высокая женщина. По манерам она казалась человеком немного из девятнадцатого века, может, начала двадцатого. Она говорила не спеша, рассуждала вслух. Она был очень обязательна, предупредительна. Ей можно было позвонить ночью и спросить совета. При лечении практически не применяла антибиотиков, старалась назначить какие-то естественные домашние прогревания, травяные средства.
Постепенно она стала нашим семейным врачом. Лечила не только Митьку, но и нас, взрослых. Безошибочно поставила мне пневмонию, когда я задыхался от кашля, а температуры не было, и я все бегал к себе в офис.
Родители и дети ее очень любили, я видел, как в поликлинике самые капризные с ней переставали плакать. Заслушивались плавностью ее речи. Ее любили, я видел, что ее любили.
Мы подружились. Если не было срочных вызовов, она оставалась у нас попить чаю. Мы говорили. Ей было интересно, как это я вдруг со своими писательскими амбициями вдруг все бросил и пошел в бизнес.
Она жила с мамой. Мама как раз и была из «бывших». Еще из родни у нее была родная сестра. Мужа и детей не было. Проскальзывали какие-то намеки на какого-то человека, который уехал когда-то заграницу. А она не уехала, осталась. Спрашивала меня, почему мы не уехали. У меня бизнес был тогда на подъеме, я радовался, что не уехал.
Прошло семь лет. Мы горя не знали с тем, кто нам поможет в наших болячках. Однажды она осталась попить чаю и сказала:
- Я, наверное, последний раз к вам пришла сегодня, как доктор.
- Что такое? За границу собрались?
- Нет, - она засмущалась, - Мне предложили другую работу.
- В науку? – подхватил я, потому что она нам рассказывала, как когда-то бросила науку и пошла участковым работать, чтобы все же какие-то деньги были в семье.
- Нет, я ухожу из медицины.
Мы просто сидели и молчали. Это был доктор, педиатр, как говорят, от Бога. Я таких мало встречал и до и после. Если уж ей не быть врачом, то кому же и быть?
- Куда?
- Отец одного моего маленького пациента предложил мне дело. У него какой-то бизнес – магазины, кажется. И еще есть несколько ларьков на Петроградской стороне. Знаете, где продают все: от пива и шоколада и до супа Доширак и сметаны. Вот для этих ларьков он ищет управляющего. Он предложил мне, пообещал долю, я согласилась.
- Но как же так, Вы же ничего в этом не понимаете! Да и не Ваше это. Вы – Врач!
- Не знаю, - она говорила медленно, - Я думала-думала-думала. Хочу попробовать.
Она и правда ушла из поликлиники. Занялась торговлей. Один из ее ларьков стоял прямо возле нашего дома на Карповке. Мы часто встречались. Мы зазывали ее попить чаю, она заходила.
- Ну как Вы?
- Мне нравится. Мне очень нравится и очень интересно.
Она выглядела, как цельная, довольная жизнью женщина. Подтянутая. Рассудительная. Видел, как она делала замечания продавщице в ларьке или командовала грузчиками, поправляла выкладку товара в витрине. Она была… на месте.
Чего она никогда больше не делала – ни за что не соглашалась прийти к больному ребенку, сколько бы мы ни звали, а она передала нас другому доктору, но нам-то хотелось ее, и даже какие-то практические советы давать по здоровью отказывалась наотрез.
Качала головой и говорила:
- Простите, но я не врач. Я – управляющая ларьками.

Бритый на блестящую лысину бизнесмен с женой и охраной едет куда-то на трех Гелендвагенах. По дороге он говорит жене:
- Леночка, тут фирма одна по дороге, давно хотел в нее заехать, медицинским оборудованием занимаются. Ничего, если я буквально на 10 минут?
И охраннику:
- Вася, останови.
Леночка говорит ему:
- Котик, только, пожалуйста, недолго.
Он уходит, она остается.
Проходит десять минут, двадцать, полчаса.
Она не выдерживает, выходит из машины, идет внутрь.
Видит мужа, которому, судя по всему, собственник фирмы, сутулый, худощавый с бородкой показывает какие-то шкафчики, столы и пеналы.
Она обводит это все взглядом и говорит:
- Котик, какая же ты умница. Ведь это именно тот дизайн для нашей кухни из нержавейки, который я давно искала. Давай здесь и закажем.
- Но позвольте... - начинает сутулый собственник фирмы с бородкой.
- Тебе нравится, родная? - спрашивает лысый бизнесмен.
- Очень, котик, то, что надо.
- Ну ты иди в машину, я сейчас тут закончу.
- Позвольте, - все-таки решает договорить сутулый собственник фирмы, когда Леночка уходит, - Вообще-то мы делаем оборудование и мебель для моргов.
- Моргов-шморгов, - говорит бизнесмен, - неужели кухню не сделаете?
Собственник фирмы оглядывает бритого на лысину бизнесмена, охрану и три Гелендвагена, прищуривается и говорит:
- Присылайте вашего дизайнера.

Нации не думают, они только чувствуют… каждая нация знает, что только у нее самая истинная религия, самая разумная система управления, каждая из них презирает других, каждая ведет себя по свински и не подозревает об этом, каж-дая гордится своим предположительным превосходством, каждая абсолютно уверена в том, что она — любимица Бога, каждая с непоколебимой уверенностью призывает Его взять на себя командование в военное время, каждая удивляется, когда Он принимает сторону врага, но по привычке прощает Его и возвращается к лести — одним словом, весь человеческий род доволен, всегда доволен, настой-чиво доволен, несокрушимо доволен, счастлив, благодарен, горд, какая бы это ни была религия и кем бы ни был правитель — тигром или домашней кошкой.
Марк Твен

На Смоленском кладбище, среди венков, исусственных цветов и похоронных аксессуаров обнаружил книжку отца Петра Мещеринова. Жизнь жительствует.

Сосед в лифте. Закричал ему, открывая парадную:
- Подождите, пожалуйста!
И он подождал. Стоял, терпеливо жал на кнопку, чтобы двери не закрылись.
Усы черные ершиком с острыми кончиками, такие с разлетом в разные стороны. Невысокий, щуплый. Голова коротко стриженная. Волосы черные с сединой. Соль с перцем. Взгляд веселый.
Про таких думаешь, что они старше тебя. А потом посмотришь на себя в зеркало и бормочешь под нос:
- А, пожалуй, и нет. Пожалуй, и не старше.

СЛОВО ПАТРИАРХА
Вот и сегодня наступило время, когда мы должны особенно молиться за Отечество наше, за Президента нашего — какая разница, как называется глава государства! — за воинство наше. Чтобы были у страны силы сохранить свою подлинную независимость от самых могущественных сил, господствующих сегодня над большинством стран мира.

Наша особенная молитва — о главе нашего государства, о верховном главнокомандующем Владимире Владимировиче Путине, на котором лежит особая ответственность, а также о всех военачальниках и тех, кто во власти. Чтобы Господь умудрил, укрепил, вразумил, оградил от грехов и ошибок и одновременно вдохновил на действия, которые принесли бы Отечеству нашему защиту от внешних опасных и страшных угроз.