А король-то Карл-то Третий имеет русскую прабабку, у него одна восьмая русской крови. Не так и мало. Многие страны за прабабку гражданство дают. Мог бы претендовать на наше, на российское. Папаша его, кстати, принц Филипп, был воспитан в православии. И не просто русского происхождения, а прямой потомок императора Николая Первого. Романов по женской линии. Не зря наши монархисты его младшего сына принца Гарри на российский престол прочили.
Наш человек, можно сказать. Агент влияния.

Те же дамы, которые ровно 25 лет назад, будучи все еще почти юными, оплакивали романтический образ погибшей Принцессы Дианы и ругали Королеву за ее чопорность и бесчувственную холодность, за то, что "она как и все свекрови за этого своего малохольного сыночка", теперь сами стали и свекровями и даже бабушками, подносят белые платочки к глазам, поминая ушедшую Королеву, и этими же слегка влажными платочками тихо машут ей вслед.

Решил сделать альтернативное ЭХО сердца, просто по рекламе, в медицинском центре рядом с домом.
- Что-то я не вижу Ваш клапан. Понимаете, у нас оборудование не очень мощное.
- Зачем же вы пишете, что делаете ЭХО сердца?
- Нет, эхо сердца мы Вам можем сделать, мы не отказываемся. Просто клапан плохо показывает.
- Понимаю, вы давали рекламу, что можете сделать ЭХО сердца, но не давали, что можете сделать ЭХО клапана.

Если муж коровы - бык, то муж божьей коровки - божий бычок?

Выставка Врубеля в Русском музее. Ходил сегодня по выставке, вглядывался и думал:
- Как живется тебе, Михаил Врубель, на том свете?
У него там одни покойники. В смысле, люди на портретах. И жена тоже. И сам он на автопортретах. Они все умерли.
Дело даже не в этом. С самим Врубелем хотелось поговорить. Он ослеп перед смертью. А потом сошел с ума.
- Как ты там?

Ну вот, на исследования, консультации и анализы уже ушло 32.000. Во вторник еще надо будет 7.000.

Мне кажется, вот эта печаль по ушедшей Королеве у части населения мой страны, она, во-первых, от ощущения, что нам тут "нипох", что мы не сами по себе, мы все ещё тешим себя, что мы часть мира и Европы. И то, что происходит с ними, происходит и с нами. Это наш мир, это наша культура, наша общая история.
А во-вторых, это такая тоска по нормальности. Печаль по нормальности. Мечта о нормальности.
Не будем идеализировать европейский мир. Просто нам, в нашей здешней ненормальности, среди этого вот беснования, верится, что есть не какой-то особый мир, а нормальный мир и нормальная жизнь. Что есть английские королевы как и английские газоны, которые постригают последние 400 лет, вот сейчас сменится монарх, а их все так же будут постригать.
И еще знаете что?
Тоска по традиционности. Мы общество без традиций. Наши вот эти бесы все кричат о том, что мы тут бьемся за традиции и даже ради этих неведомых традиций кровь проливаем. Но традиций нет. Есть блеяние о традициях. И даже наша смена Почетного караула у Вечного огня, она вроде бы, от смены караула у Букингемского дворца, но вообще-то, от смены караула у Мавзолея Ленина. Ни хрена не та традиция, которой хочется держаться. Или там Путин каждые 6 лет, приносящий присягу сам себе в Кремле - тоже так себе традиция, все знают цену этой традиции.
Тоска по нормальности, по здоровой жизни. Неизбывная и нереализуемая.
Помните, как Галич писал:
"Говорят, что где-то есть острова..."

ЧЕЛОВЕК ИЛИ КУСОК МЯСА
Думаю, что для христианина в вопросах войны и победы ключевая проблема - проблема человеческого сердца.
Не в том, кто начал войну, или кто не начал.
Не в идеологиях.
Не в справедливости или несправедливости полученных и оттданных приказов.
А в том, что на сердце человека происходит, когда он стремится убить и убивает.
Осуждение, гнев, ненависть, злоба, желание отомстить, азарт поединка, инстинкт самосохранения, если я его не убью, он меня убьет, значит я должен его убить...
Много есть очень больных вопросов, личных вопросов, которые не вписываются в простые модели "они напали первыми" или "там нацисты".
Какой бы ни была причина войны, сама война становится причиной убийства многих тварей Божиих другими тварями Божиими.
Вот со всем тем букетом грехов, о которых говорится в Евангелии, назовем их, с ожесточением сердца, с расчеловечиванием врага. Обезличением его.
Мне кажется, убить вообще можно не человека, а только когда ты другому в человечности отказываешь.
А это страшная штука - перестать видеть в Божьем творении Божье творение.
Был человек, было чадо Божие, со своими чувствами, переживаниями, слабостями, радостями, со своими детками, женами, родителями, друзьями...
Был человек во всей полноте о нем Божественного замысла.
А ты сделал из него кусок мяса.
Ты сначала сердцем своим, глазами своими, которые тебе Бог дал, перестал видеть в нем человека, об этом говорит Господь, когда зовет нас не гневаться, а потом и наяву ты уже этого, показавшегося тебе нечеловеком, а на самом деле, Богом созданного человека, превращаешь в кусок мяса.
И когда ты бросаешься рассуждать о том, что если бы не мы их, то тогда уж точно бы они нас...
Куда деваться от евангельского Христа, который не стал защищаться от неправедных мук, от несправедливого суда и от мучительной смерти?
Не стал и апостолов спасать, не призывал своих учеников к праведным войнам, например, против римских язычников, которые их гнали.
Почему первые христиане не отстаивали свое право исповедовать Христа с оружием в руках?
Почему не поднимали восстаний, не предпринимали попыток с оружием освободить приговоренных к несправедливым мучения и смерти?
Где, в конце концов, в наших христианнейших рассуждениях о войне "любите врагов ваших. Благословляйте проклинающих вас". Где? Или это не нам сказано?
И ведь среди воспевающих войну так много требователей неукоснительно соблюдать церковные каноны.
Почему мы забываем каноны Василия Великого о длительном запрете причащаться совершившим убийство?
Эти каноны касаются и воинов.
Василий Великий видел всю сложность, всю трагичность, всю так тяжело излечиваемую травматичность для человеческой души любого убийства. А мы тут отмахиваемся:
- А, какие проблемы, они первыми напали. А, чего тут думать, надо победить нацистов.
Нет уж, мои дорогие, хватит про нацистов. Давайте говорить, наконец, мы, христиане, о самом главном, о человеческом сердце.
О любви к проклинающим и о милости к согрешающим.
А не о тысяче праведных оправданий превращения созданного Богом человека в человеческое мясо.

Перо пишет и движется далее.
И никакое благочестие, ни разум твой
не заставят его зачеркнуть уже написанное.
И никакие слезы твои не смоют ни слова из него.
О.Х.

В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были совершенно разбиты.
Л.Н.Толстой
Война и мир

ВАНЬКА И ДОВЛАТОВ
Я думал о Довлатове и о Ваньке. Я жил среди этого поколения. Довлатов и Бродский - ровесники моей мамы, чуть постарше. Когда мама начала в 1980 году водить экскурсии в Пушкинские горы, там экскурсоводы все собирались, выпивали. Вспоминали Довлатова, он незадолго до этого уехал. Вспоминали не как-то, а просто "Серега", который много пил и гулял. Я думаю о Бродском, о Довлатове, о том поколении и переживаю Ванькино стремление быть режиссером и снимать кино.
Я ведь сам когда-то не решился. Мама с отчимом видели вокруг себя вот этих неудачников, которые решили - никем я не буду, ни грузчиком, ни строителем, и продажным писателем не буду, никем. Только самим собой. И вешались. И спивались. И сажали их, и уезжали, но становились собой.
Человек чувствует это, что он творец, что он может, получается. Не знаю, как голос Божий. Я был молодой, я писал. Мне родители сказали - иди в инженеры. Систему не поборешь, обстоятельства не поборешь. Меня всю жизнь мою юную так растили: систему не поборешь, иди в комсомол, иди в партию (слава богу, не приняли), на собрании говори, как надо. На кухне - как думаешь. Не ходи в поэты, будешь нищий, иди в инженеры.
- Инженер в нашей стране без куска хлеба никогда не останется, - говорил мой отчим, Эммануил Исаакович Кроль.
Потом советская власть кончилась, наступила свобода. И я решил, нет, долой полумеры, пойду в писатели, бросил Политех, пошел на журналистику. Но пришли новые времена, новая жизнь. И когда мне было 25, я искал, кем же мне быть. Я хотел быть писателем. И только писателем. Но мне сказала моя тогда новая семья, это дурь, что это за профессия писатель, иди делом занимайся. Новые времена, иди делай деньги. И тогда в 1992, и до этого в 70-80-е, да, наверное, всегда это называлось ответственностью.
- Будь ответственным, - говорили мне все мои родные и родные родных. Все стены, пол, небо, земля и потолки, все говорило мне, диван, на котором я лежал и думал, быть ли мне писателем или быть ответственным, все говорило, даже ковер над диваном:
- Будь ответственным.
По семейной легенде, которую рассказывали в нашей семье про меня всем-всем-всем, рассказывали с гордостью, я сказал:
- Хватит лежать на диване, надо идти работать.
Я встал и пошел заниматься бизнесом.
Нет, я занимался бизнесом с удовольствием. Сам бизнес, особенно, когда он был сложным, когда я строил одну фирму, потом другую, а особенно, в Мезени, когда я сворачивал горы, мне был очень интересен, он захватывал. И деньги всегда были. Можно было сладко есть, сладко спать, пить, ездить. Гостей принимать. Держать нянь и домработниц. И в моих словах было даже такое превозношение, что я как будто победил себя. Что как будто есть безответственные, которые на диванах продолжают лежать, а я ведь встал, я встал и пошел и занялся делом, я был безответственным, а стал ответственным. Это и в моих глазах и в чужих выглядело как подвиг, как отвержение себя.
Ну нет, я не страдал и даже не мечтал снова что-нибудь писать. Просто жил. Просто жил...
Потом пришло. Один текстик. Еще текст. Потом еще. Друзья и знакомые хвалили. Да я и сам видел, что получается. Потом пошли публикации... Потом их стало много. Потом закончился бизнес...
Я очень переживаю за Ваню. Он выбрал творчество. Но посмотрите, какие времена. Правду говорить невозможно. А он выбрал творчество.
Этот чудный дар Божий - творчество.
Бог сотворил все, он сотворил этот прекраснейший мир, он сотворил нас, он сотворил творчество, и творчество вдохнул в нас. И мы можем быть творцами. Сотворцами Богу в прекрасном. Это нельзя упускать. Но как быть творцом и врать? Как быть творцом без права на правду?
Я не знаю, как было нужно, как я, или как вот то поколение, как Довлатов, как Бродский... Не изменять себе, своему призванию. Звучит пошловато, заезжено, ужасно звучит, как с лозунгов на стенах кабинетов по профориентации в советской школе. Не знаю, как нужно.
Мне не жалко себя и прошедших лет. Совсем не жалко. Я верю в Бога и в Его промысл обо мне. И в Его промысл о Довлатове с Бродским. И в Его промысл о Ваньке.
Я не знаю, как нужно, как правильно и как честно.

Возможно, правильно - это по всякому, просто люби людей и Бога и будь, кем получилось. Что еще нам нужно. Я не знаю. Но мне очень нравится, что он пошел именно в режиссеры, чтобы он попробовал творить. И мне очень страшно за него.
Тут конечно, приплетут Фрейда: у меня не получилось, так вот, на детях отыгрываюсь. Я сам мечтал быть режиссером, да. Я в школе писал пьесы, ставил какие-то спектакли. Я книжку купил - хроника жизни Станиславского.,я ее читал с карандашом - 4 тома. Я облазал Театральный музей, что за Александринкой. И мне никогда, никогда даже в голову не могло прийти, что можно даже попытаться поступить на режиссерский или в Литературный, когда я уже хотел стать писателем. Это были такие шоры, такие ставни, за которые, родители меня, может, научили, из вот этого Довлатовско-Бродского поколения, научили, не надо туда даже заглядывать. Иди в инженеры, а в новые времена - иди в бизнесмены... А там, за этими ставнями, только мука, там несостоятельность, там борения, там КПД стремится к нулю, там ложь, там соглашательство, а если нет - то погибнешь или изгонят тебя или пиши в стол и будешь нищим. И я не то что бы испугался или меня запугали. Я даже не думал о такой возможности.
Я Ваньке говорю:
- Ну и как ты будешь режиссером при этой власти?
А он отвечает:
- Буду.
И что я? Нет. Зависти нет. И горечи о своей жизни тоже ноль. Хорошая, интересная жизнь была, и наверное. еще будет. Но слезы умиления и радости. Да. Слезы на глазах.
Я очень рад за тебя, сынок, очень. И очень тебя люблю.
- Иди и будь.

В Австрии и Германии католики служат, в основном, по-немецки. Но для хорватов мы видели хорватский приход. Служат по сербо-хорватски. Для итальянцев - итальянский приход. Для поляков - польский. И т.д.
Маша все это посмотрела и говорит:
- Вот бы нам в Петербурге хоть один приход для русских. Чтобы служили по-русски.
Я говорю:
- Так есть и не один.
- Где?
- У католиков.

У нас ведь как:
Человека убили, величайшего праведника - праздник!
Человека убили, величайшего праведника - значит, пост!

Настоятель хору:
- Девочки, сегодня у нас на Усекновение владыка служит. Может потом споете ему что-нибудь на трапезе?
- Ну, в честь такого праздника уместнее будет, наверное, сплясать.

О чем бы я сказал сегодня проповедь.
О том, что Предтеча ни капельки не мыслил себя вне политики, и когда видел неправду в царях, то обличал так же и царя.
Еще сомнениях даже такого столпа веры, как Иоанн Предтеча. О том, что господь дает нам веру, как свободу, свободу и на сомнение тоже. Что в вере есть риск и подвиг. Что вера ближе к надежде, чем к знанию. И что в ней может быть совсем мало уверенности, но чем меньше в ней уверенности, тем больше места остаётся доверию. Доверию, что Бог и правда есть. Что Он - Христос, что Он и правда любит нас и всегда пребывает с нами, в Любви и Милости, аминь.

- Ну, с Днем Ежегодного Перекрытия Невского проспекта!
- 9 мая тоже перекрывают.
- Простите. С Днем Православного Ежегодного Перекрытия.

Доктор:
- А не было у Вас, Илья Аронович, какого-нибудь сильного стресса последние полгода?

- А почему столько попов на строем идут по улице? Опять какой-то Спас?
- Да-да, Александро-Невский.

Православно-патриатическая интеллигенция возмущена:
- Надо быть последовательным. Дали Эйдельман статус ИА, отберите у нее статус заслуженного учителя.
Читаю и думаю:
- Завистливое мудачье.

В Петербурге 12 сентября ежегодный массовый крестный ход по Невскому проспекту в день памяти Александра Невского, на который по циркулярам сгоняют со всех приходов клириков и приходских работников, а городские чиновники для придания мероприятию такой общегородской массовости проводят мобилизацию среди студентов и бюджетников. В этом году в циркуляр добавилось еще обязательность служения праздничной Литургии по все городским приходам в 8 утра, чтобы на крестный ход успели.
Это день, когда для петербургских автомобилистов перекрытый посреди будничного рабочего дня Невский и близлежащие улицы превращаются в пробочный ад.
Давно уже этот крестный ход стал притчей во языцех как показушное мероприятие слияния в экстазе церковной власти и власти государственной. Массовое шествие оканчивается митингом перед памятником Александру Невскому у входа в Александро-Невскую лавру, с горячими выступлениями с обеих сторон: наши архиереи и всечестные отцы и городское высшее чиновничество в лице губернатора, председателя Заксобрания и прочих горячих неспокойных христиан про скрепы, про Святую Русь и про Петербург как Православную Столицу Святой Руси.
Все это совершенно так же, как и праздничная демонстрация на 7 ноября или Первое мая в советские времена.
- Под знаменем Александра Невского и Русской Православной Церкви, под руководством Владимира Владимировича Путина - вперед к победам Великой России над всеми ее врагами.