Нет, я не стану радоваться чужим несчастьям и страданиям. Скажите, что у Путина или Патриарха деменция, и я начну их жалеть и защищать их право немедленно уйти на покой.

Начало 1980-х, у нас гости, и по телевизору показывают фильм. Сибирь. Река. По реке плывет пароход, перевозит людей. На пароход садится юная девушка и встречает молодого офицера. Он плывет в отпуск к матери, она работать, разумеется, в школе учительницей. Плыть им сутки. И за эти сутки у них нежный пленительный роман, оканчивающийся постелью. На утро они приплывают в какой-то городок, сходят на берег, по радио объявляют, что началась война. Она остается, ему срочно плыть обратно.
После фильма самая горячая дискуссия. Публика - ровесники моего отчима Эммануила Исааковича, им 55-58 лет, и ровесницы моей мамы - 33-35. Дискуссия о главном: возможен ли был такой быстротечный роман или нет. И если возможен, какие могли быть психологические причины, этому роману способствовавшие.

ПРО ЛЮБОВЬ И РУССКУЮ ЛИТЕРАТУРУ
Читал, помню, Ивану, а у самого комок в горле, голос дрожит, слезы текут по щекам.
"Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей".
А Ваня:
- Ну, хорошо, допустим, это красиво, но кто сейчас так говорит?
- Ну, не знаю, как-то же надо уметь так говорить?! Надо же понимать, что есть такие чувства. И такое отношение к женщине?
Вот я, например, влюбился в восьмом классе в девочку Олю. Я не знал, как к ней подойти. Это было какое-то неземное чувство, и она сама была неземная. Просто заговорить с ней было невозможно.
Я другу своему, доктору, сразу же рассказал, что влюбился, и еще одному нашему другу, Слону, он сейчас рекламный магнат в Москве. Они так обрадовались, что я влюбился, тут же через неделю заявили, что они тоже влюбились. Но потом это все им показалось глупо и они сразу, через месяц-другой, разовлюблялись обратно. А я продолжал обожать свой предмет обожания и продолжал семь лет. Я не знал, как подойти и заговорить с ней, хотя мы одноклассники.
Доктор говорит:
- Делов-то, пригласи ее танцевать, будет вечер в честь седьмого ноября.
Я говорю:
- Как я приглашу?
Он:
- Просто подойди и пригласи.
Я говорю:
- Вот так просто "Можно пригласить Вас танцевать?"
Доктор кипел:
- Почему "Вы"? Причем тут "Вы"? Она твоя одноклассница. На перемене ты ей тоже "Вы" говоришь?
- Я ей ничего не говорю, потому что это невозможно.
- Нет, - шумел доктор - Приглашаешь ее танцевать и все.
- А если она не пойдет? (А так и случилось).
- А не пойдет, посылаешь ее подальше. Влюбляешься в другую. Девчонок что ли мало нормальных. Вообще не понимаю, что ты в ней нашел, по-моему, она просто дура.
Вот, Ваня, понимаешь, это великая русская литература, это воспитание чувств. Я был одновременно и Пьер Безухов в своих чувствах и Татьяна Ларина.
- И что, - говорит Ваня, - какие были успехи? Семь лет страданий?
- Семь лет жизни. Жизни.

Президент Латвии объявил, что Латвийская Православная Церковь должна стать автокефальной. Не очень уверен, что когда президент страны, которая называет себя демократической, вмешивается в дела Церкви, он очень сильно отличается от президента страны, которая не считается демократической, но который делает то же самое.

Я давно уже думал о том, кем бы я вполне мог быть: первым в новом времени женатым главой какой-нибудь поместной Церкви.
Заводами, комбинатами руководил, территории развивал, образовательно и богословски - на уровне. Почему бы нет?
Если вдруг у кого нужда, зовите.

Выражение, которому нас научила чудесный Минский гид Аня и которое привезли с собой из Беларуси в Питер:
- Дорогие женшчыны и муншчыншчыны!

Был у кардиолога.
Аортальный клапан сильно кальцинирован и узкий. Симптомов у меня никаких, потому что сердечная мышца пока справляется и качает, но ей тяжело, она уже утолщена.
Оперироваться надо ближайшее время, ближайшие месяцы, пока это еще планово, и пока мышца держит нагрузки.
С другой стороны, есть проблема - лишний вес.
Лишний вес угрожает осложнениями в реанимации и в послеоперационный период. Надо худеть.
Доктора сошлись на том, что надо двигаться с двух сторон, отпускают меня на 2 месяца, можно даже уехать, но худеть, по 2-4 кг в месяц. И быстрее нельзя, но и медленнее нет смысла.
В ноябре делаем новое эхо и смотрим: если симптомы не появились и мышца нормально, то продолжаем худеть при постоянном контроле раз в 1-2 месяца. Ну и так до того момента, когда станет понятно, что уже все, пора.
То есть операция может быть уже в ноябре, а может и до лета отложится. Как пойдут процессы.
Смотрели меня кардиохирурги, они категорически настаивают на операции на открытом сердце, с подключением внешнего кровообращения, рисков меньше, все видно, все понятно.
Читатели мне советовали TAVI - это операция по установке клапана через аорту. Врачи ее делают, но в моем случае ее отвергают на корню. Хором меня сегодня убеждали, что TAVI это только для старичков и хроников, для тех, кто обычную операцию может не выдержать.
Ну и опять же там при проведении TAVI ставится животный клапан, значит недолговечный, и придется через несколько лет снова оперироваться, а здесь будет металлический - до конца дней моих.
Такие новости.
Сижу, думаю, к кому бы в гости съездить.
А еще про то, что хочется есть...

Прибалты закрывают от меня свои границы. так и объявили:
- Забежинскому Илье Ароновичу, 1967, крещеный, беспартийный, полуеврей, въезжать на территорию трех балтийских государств воспрещается.
В замечательном американском романе "Уловка-22" один персонаж, летчик, отказывается совершать боевые вылеты, объясняя:
- Они хотят меня убить.
Когда ему пытаются объяснить, что лично его никто не хочет убить, а немцы стреляют вообще по американским самолетам, он отвечает:
- Если стреляют по мне, значит хотят убить лично меня.
Я запрет на въезд для граждан России въезжать в страны Балтии воспринимаю лично на свой счет.
Они запрещают мне, Забежинскому Илье Ароновичу, въезжать к себе.
У меня прадед латыш.
У меня папа воевал на 3-м Прибалтийском фронте.
Я лично в 1991 году поддерживал их независимость и говорил и продолжаю говорить о преступности Пакта Молотова-Рибентропа и советской оккупации в 1939-1940.
Я сразу же 24 февраля публично в своем блоге выступил против (...). И писал и пишу об этом.
А они мне говорят:
- Нет, Илья Аронович, вы к нам невъездной.
В советские времена в тоталитарном СССР был термин "невыездной". Это кто никогда и ни под каким соусом не мог выехать из Советского союза.
А теперь я для демократических стран Балтии - невъездной.
Нет, я выступал за вашу независимость. Это ваше право.
Но...
Не знаю...
Некрасиво...

В церкви на службе в будний день народу мало. Заходит молодая женщина в коротеньком платьице. Проходит через весь храм. Очень короткая юбка. Обычно из под такой юбки видно трусики. Интересно, видно у нее или нет? С одной стороны, неудобно специально смотреть с этой целью. Все ж таки мы в церкви. А с другой - если девушка специально надевает такое платьице, из под которого должны быть видны трусики, то неудобно не посмотреть. Если девушка открывает ноги, она хочет, чтобы на них смотрели. То же с трусиками. Надо быть снисходительным. Тем более в церкви.

Свободное существование Православных Церквей в Западной Европе и особенно в Америке открыто свидетельствует против страшной пугалки нашей родной РПЦ МП, будто православие без симфонии с государством существовать не может.
Будто оно пропадет, его съедят проклятые вороги, и что просвещение христианское и добрые нравы только с государственным мечом возможно.
Представляете, существует СВОБОДНОЕ ПРАВОСЛАВИЕ без дружбы с президентами, без здравиц в адрес местных мэров, пэров и херов, без особых налоговых условий, без вип-залов для епископов, без ФСО для Патриархов, без вертолетов, яхт, мигалок.
Просто люди молятся, спасаются, ищут дорогу к Богу. Они сами по себе, государство само по себе.
Меняются правительства, одна партия уступает место другой, консерваторы приходят на смену, страшно сказать, либералам и наоборот. Ничего не происходит. Ничего в Церкви не меняется. Люди молятся, спасаются, ищут дорогу к Богу.
Никакой симфонии. Все хорошо.

Мне VPN пишет "Швеция, Стокгольм, подключено".
А мне тревожно.
Одна из галлюцинаций моего первого отчима дяди Толи во время его первой белой горячки была такая:
- Илья (а мне было 8 лет), шведы высадились на Стрелке Васильевского острова, поставили там радиостанцию и оттуда вещают, наплевав на "глушилки". Пойдем, собирайся, мы должны их поймать.

Интересно, я не люблю полумрак, ночники, тусклый неяркий свет и темные очки. Я люблю белые ночи, яркое солнце и чтобы все лампочки в доме горели.
А меня всю жизнь окружают люди со светобоязнью. Носят темные очки, не могут фотографироваться против солнца, задергивают занавески, ненавидят белые ночи и требуют притушить свет.

РАЗГОВОРЫ ПО КРУГУ
- Почему НАТО можно бомбить Югославию, а нам нельзя?!
- А почему Штатам можно вторгаться в Ирак, а нам нельзя?!
- Погодите, но вторжение в Ирак и бомбежки Югославии - это зло?
- Разумеется, зло.
- То есть вы боретесь за право творить зло?

Каждый день, каждый час десятки тысяч людей под Харьковом, на Донбассе, под Херсоном - бьют, жгут, стреляют, взрывают, режут, бомбят, убивают, убивают, убивают друг друга!
Сотни людей с обеих сторон каждый день превращаются в гниющее мясо.
Были дети, внуки, братья, отцы, мужья, братья. Стали - мясо. И других превращают в мясо и сами становятся мясом.
И какой прок в этом мясе? Из него даже колбасу не сделаешь.
Только горе. Только горе, тысячи, десятки уже наверное тысяч рыдающих, тысячи сирот, вдов, несчастных матерей. Тысячи недолюбленных девчонок, тысячи неродившихся детей.
Каждые 3-5 минут, иногда каждую минуту кого-то убивают, кого-то покалечили, кто-то стонет, кто-то кишки свои зажал, чтобы не вывалились, глаз на земле пытается подобрать, кости вывернутые торчат сквозь разорванную плоть. Помните, у Ремарка герой видит, как у товарища его осколком снесло лицо. Люди без лица.
И никто не ужасается. И ничего не помогает это остановить.
все только радуются.
Эти:
- Эй, посмотрите, сколько мы убили тех! А сколько покалечили?
А те:
- Смотрите, смотрите, сколько мы убили этих!
Речь не об уравнивании вины и ответственности. Речь о том, что и те и другие превращают друг друга в мясо.
А вот это вот - жить потом тем, кто выживет, кто убивает, жить с этим. Про это пока никто не думает.
Мы тут "Рембо" пересмотрели. Сотни тысяч вернутся домой, кто выживет. Вернутся вот с этим вкусом крови, боя, смерти, своего подвига. Никчемности в мирной жизни.

Господи.
Господи!

Помогите писателю.
Карта
Сбербанка
Альфа-Банка
ВТБ
Тинькофф
по номеру телефона
+79216459607

+7-921-645-96-07

- А что, скажите, из вашей деревни охотно пошли на войну?
- Охотой многие пошли, господин.
- Был, значит, подъем?
- Да, поднялись. Отчего не пойти? Все-таки посмотрят - как там и что. А убьют - все равно и здесь помирать. Землишка у нас скудная, перебиваемся с хлеба на квас. А там, все говорят, - два раза мясо едят, и сахар, и чай, и табак, - сколько хочешь кури!
- А разве не страшно воевать?
- Как не страшно, конечно, страшно.

Алексей Толстой, "Хождение по мукам"

Кто мы будем, Господи, когда умрем?

Один священник так говорил:
- Друзья - для дружбы. Бог и ближние - для любви. Жена - для спасения.
Потом, правда, оказалось, что дома у него не очень.

Ваня попросил, чтобы я не писал больше ни про трусики, ни про попки. Сказал, что я провинциален. Слыхали?
Я отказался.
Сказал, цензуры не будет.
Потому что все с этого начинается, сначала про Путина нельзя, потом про попки...
Что следующее?

Интересно. Вот ты оказываешься где-то там, возле границы жизни и смерти. А вокруг тебя христиане. И все, вроде, чают воскресения мертвых и жизни будущаго века. Но никто не желает тебе поскорее в Царствие Божие, поскорее встретить Христа. Не гадательно, как говорит Павел, не в туманном стекле, а вот так, лицом к лицу.
Нет, никто не желает тебе поскорее небесного. Все желают тебе земного. Здесь еще пожить.
И ведь понимают, что желают временного, земного значит временного. Понимают, что все равно умрешь. Какая разница, не сейчас, а потом. Но нет. Поживи. Поборись. Потом умрешь. Успеешь еще умереть. Успеешь еще в Царствие Божие. Христос подождет. Не торопись.
Да я и сам такой же, слабоверующий.