- Встреча Патриарха Кирилла с папой Римским Франциском в Казахстане не планируется, - сказал митрополит Антоний, отвечая на вопрос о том, состоится ли в сентябре встреча предстоятелей двух крупнейших христианских церквей мира.
А что он еще мог ответить? Какая же РПЦ крупнейшая, в ней от силы 3-4 миллиона практикующих христиан. Рядом с РКЦ это как Монако на карте мира. Да я и вообще не понимаю, зачем папе надо с ним встречаться? Впрочем, он и с Путиным встречался. И с Зюгановым. И с бывшими священниками-геями. С кем он только ни встречается.

Маша мне читает статью:
- Рассеянность творческого человека - это нормально (не переживай). Вот композитор и ученый-химик А.П.Бородин был страшно рассеян. Однажды они с женой пресекали границу, и чиновник спросил Бородина, как зовут его жену. Бородин смешался, начал волноваться, наконец, не выдержал и спросил:
- Катя, скажи им, пожалуйста, как тебя зовут?
Я говорю, Маша, слушай, а теперь представь нашу ситуацию. Мы с тобой на границе. Меня спрашивают, как зовут Вашу жену. И я говорю тебе:
- Катя, скажи им, пожалуйста, как тебя зовут?

... и внезапно вспоминаешь о смерти. Что она обязательно наступит и наступит для тебя. Что ты умрешь. Не кто-то там умрет, а ты умрешь.
Я умру.
Последние страдания.
Последний вздох.
Последний ужас.
Всё...
Потом вспоминаешь про Христа, что смерти нет, что умереть не удастся, что зерно, если не умрет, то не оживет, про кости, кость к кости, про Пасху... - вот это вот все. Весь этот наш обнадеживающий христианский опиум....
Иногда отпускает.
Просто жить надо совсем плохо, чтобы хотелось умереть. Такое у меня бывало.
Плохо жить хорошо - умирать неохота и страшно. И Христос где-то далеко в такие моменты, все и без Него хорошо.
А смерти забоишься, Христа сразу вспомнишь. Легчает
А так-то ужас конечно:
- Я умру...
Дикость просто какая-то.
- Я умру...
Да не может этого быть.
- Я умру...
Не только может быть, а именно так и будет.
- Я умру. Я точно умру.

Если догматику можно не знать, а ее никто, кроме нескольких сотен человек, в России не знает, ну по миру несколько тысяч..
Если язык не важен.
Если календарь не важен.
Если сидеть или стоять не важно.
Если платочки и юбочки не важны.
Если можно, в принципе или из нужды, без икон и мощей.
Если служить можно иногда, или даже не иногда, западную мессу.
Если учение о спасении существует во всевозможных взаимноотрицающих вариантах.
Если практики духовной жизни разнятся вплоть до противоположных.
Если пост дело добровольное.
Если ладошки лодочкой можно не делать и за благословением к священнику можно не ходить.
Если...
То что нас делает православными?

Мой опыт жизни в абсолютно нецерковном окружении говорит, что мир относится к календарю наших постов двояко:
а) как к благочестивой придури
б) как к идиотской придури.
Держать хозяйке в голове, что сегодня у любимого зятя-мужа-сына-внука (пол можно заменить на противоположный): среда-пятница или нормальный день; когда эти большие посты начинаются и когда они заканчиваются; почему он на Рождество уже отпостился, а накануне Крещения вдруг снова запостился, а потом снова отпостился. А вот на Успение пост заканчивается, но если он на среду или пятницу, то не заканчивается. А два постные дня в сентябре. А беглая дата начала Петрова поста. А с рыбой он сегодня постится по уставу или без. А будет он причащаться ближайшие три дня или не будет. А если в гостях засиделся перед причастием, почему сидит, ерзает, на часы смотрит и после двенадцати, если ему утром причащаться, весь стол вдруг превращается из кареты в тыкву: не то что не выпьет и не закусит больше, так даже и воды простой не пригубит.
Православный, постящийся в миру среди непостящихся ближних, проповедует что?
Свою нескоромность? Свою ритуальную чистоту?
Что мы проповедуем?
Господь послал нас на проповедь, мы все время на проповеди. Мы отвечаем перед миром за нашу веру, за нашу Церковь, мы отвечаем за Христа. Какие мы, таков и Христос в глазах наших ближних. Такова Церковь. Такова вера.
Что мы приносим с собой в мир? Календарь наших постов? Перечень наших запретов?

КАК Я НАУЧИЛСЯ ПЛАВАТЬ
Мою омскую бабушку еще перед войной ее латышский отец, мой прадед, Юлий Юзефович решил научить плавать, так же, как он учил плавать двух ее старших братьев. Бабушке было лет семь, прадед вывез ее на лодке на середину озера и выбросил за борт. Старшие ее братья когда-то побултыхались да и погребли к лодке - научились. А баба Зоя тут же начала тонуть. Прадед вытащил ее из воды уже почти захлебнувшуюся.
С тех пор и всю свою жизнь бабушка боялась воды, купалась в Иртыше или на море всегда в широкой соломенной шляпке и заходила в воду по грудь, ни шагом дальше. Зайдет и стоит. Иногда присядет, плечи намочит и дальше стоит. Боялась.
Мама моя плавала очень хорошо с детства. Отец тоже плавал, без ухарства, осторожно, он вообще был человек осторожный. Но плавал.
Со мной же вот чего случилось. У нас была дача в Мельничном Ручье. Там рядом были озера, которые в народе называли Ждановскими. И вот мы ездили на велосипедах или ходили пешком на эти озера.
Мне было года три. А моему старшему брату Борису, значит, 28. Было жарко, мы все отправились на Ждановские. И там взрослые пошли купаться, а я ходил по мелкоте, на глубину не шел. И тут, я это помню, как кино, замедленная съемка, из озера довольный выходит Борис, вода с него течет, сверкая на солнце, он отфыркивается, видит меня, наклоняется и с криком "Илья, пойдем купаться!" обливает меня водой и тянет руки, чтобы унести меня в озеро, на глубину. Я его хорошо знал и не боялся и охотно шел к нему на руки, но тут я от этой вот воды, которой он меня облил, и протянутых рук впал вдруг в истерику, выскочил на берег и побежал. Испугался. Заорал. Мама выскочила из озера, взяла меня, успокаивала. Но после этого я вообще не хотел купаться и к воде стал относиться с большим страхом.
Следующей серией были наши с мамой поездки на Юг. В Анапу в 1972 и в Судак в 1973. Мне было 5 и 6 лет. Мама считала, что я обязательно должен научиться плавать. А я боялся. Она клала меня на воду, держала, заносила на глубину. Единственное, что я делал - хватался за ее руки, преворачивался, обнимал ее за шею, и отказывался плыть, а еще орал, что я боюсь, что я утону. Она отдирала меня от себя и говорила:
- Если ты еще раз заплачешь, я сама тебя утоплю. Мне не нужен сын-тряпка.
Ну, я орал от этого еще больше.
Еще она, когда хотела сама поплавать, то чтобы я не потерялся на пляже (а я несколько раз терялся), а заодно, чтобы я привыкал к глубине (она считала, что от этого привыкают), заводила меня в воду, где мне по горлышко, а сама уплывала.
Я стоял, я боялся шаг сделать, чтобы не утонуть. И следил за ней, вдруг она утонет, и кричал ей, вопил, чтобы она вернулась ко мне назад.
Вот такое было воспитание мужества. Ничего мне не помогало. Я не становился мужественным и боялся воды и глубины.
Во втором классе нас полгода от школы водили в бассейн. Там тетка-тренер с грубым спортивным голосом и с железной палкой с резиновым наконечником в руках объясняла нам, что вода в бассейне особая, и если кто в нее пописает, то вода тут же вокруг него окрасится в красный цвет. Я верил и не писал. Но и не плыл, тетка орала, все плыли, я тонул. Я был уверен, что палка у нее специально для того, чтобы долбануть меня по голове, если я вдруг пописаю или буду плохо плавать. Я все время думал про это.
Все вокруг меня плавали, я один не плавал. Мне было стыдно, поэтому я старался вообще в воду не попадать. У меня была приемная сестра Ленка, ее родной биологический отец был моряк, подводник, и он когда-то научил ее плавать. Она плавала, я не плавал. Это было еще более стыдно, потому что считалось, что мальчики должны были быть спортивнее девочек. Мы ездили в пионерский лагерь, все плавали, я нет. Я, конечно, умел плавать под водой, задержать дыхание и плыть, даже до дна мог занырнуть. Но выплыть на глубину я не мог. Я знал, что утону.
В шестом классе меня отправили как мальчика из малоимущей рабочей семьи, а мама тогда работала в столовой уборщицей, отправили в "Артек". Там вместо физкультуры в марте месяце были посещения открытого горячего бассейна. Я, как представил, что там надо будет плавать,

а я не умею, сразу же начал симулировать простуду. Все плавали, я сидел в раздевалке. Изображал больное горло и сопли. 40 дней я был в Артеке, 40 дней все плавали с видом на Адалары и Аюдаг, я не плавал, я боялся утонуть.
А потом пришло лето 1980, Олимпиада-80, родителям велели всех детей вывезти из Ленинграда. И мама устроилась работать в один пионерский лагерь за Зеленогорском судомойкой. Мы жили в маленькой фанерной комнатке, три кровати по периметру, моя Ленкина и мамина с Наташкой, моей младшей сестрой. Нам было с Ленкой почти по 13. Мама работала два через два. Два дня мы ей помогали с посудой, два дня отдыхали. Там, недалеко от лагеря, была речка, которая называлась Черной. К Пушкину никакого отношения, в Ленобласти всего порядка 300 речек с таким названием. Вода темная, торфяное дно, вот и Черная. Туда мы ходили купаться. Посредине речки стояла купальня. Пионерам можно было купаться в купальне и по расписанию, а мы - дети персонала, купались, кода и где хотели. Все плавали, один я не плавал. Ленка, моя приемная сестра, вступила уже в тот возраст, когда могла нравиться и позволяла вести себя надменно. Она плавала, я не плавал, это было смешно и стыдно. Ей смешно, мне стыдно. Она ныряла с берега и доплывала до купальни, а я бултыхался на мелкоте. Я не мог на глубину, я не умел плавать и боялся утонуть.
Но однажды случилось вот что. Мы позавтракали в столовой со всеми пионерами. Мама была выходная и велела нам с Ленкой отправляться на речку, она с Наташкой, которой было тогда 3 года, обещала прийти позже. Ленка сказала, что тоже придет позже. А я решил пойти вперед и взял Наташкин надувной резиновый круг. И тут, я даже помню, как это произошло, когда я выходил за лагерные ворота, я вдруг понял, как плавают. Вот на суше, на твердой дороге, я понял, что, какие движения нужно делать, чтобы не утонуть. Я не знаю, как это произошло. Я понял как, и мне нужно было попробовать. И круг должен был мне в этом помочь. Я почти бежал к Черной речке. Пришел рано, еще никого не было, тем легче было мне не бояться позора в случае неудачи. Я разделся, подошел к воде, между мной и понтоном купальни было метров десять, в руке у меня был круг. Я размахнулся и бросил круг перед собой. Он был в нескольких метрах от берега. Я вошел в воду и поплыл к кругу. И я до него доплыл. Три-четыре гребка и доплыл. И не утонул. Работая ногами на месте, я бросил его дальше и сразу же снова поплыл. И снова доплыл до круга. И снова. И снова. И доплыл до купальни. И точно так же вернулся обратно. Бросал круг и плыл, снова бросал и снова плыл. Потом оставил круг на берегу и проплыл все то же расстояние без круга.
Когда пришли мама с Ленкой и с Наташкой, и Ленка пошла к воде, я пошел вместе с ней. Когда она нырнула с берега и поплыла, я тоже нырнул и поплыл рядом с ней. Помню, она сказала:
- Илюша!
И подняла из воды большой палец вверх.
Эта, кстати, Черная речка, она течет в такой ложбине, с обеих сторон ее холмы, а над ней, почти над самой купальней, проходит высокий-высокий железнодорожный мост. И с моста удивительный вид открывается на речку, потому что там под мостом пороги и бурная вода. Так вот я много лет водил на этот мост своих друзей и знакомых полюбоваться видами, посмотреть, как под мостом вода разбивается о камни и крутит водовороты. И я, представьте, не видел ни одного человека, который бы от всей это высоты и красоты сдержался бы и не плюнул бы с моста в эти самые буруны. И не стоял бы и не смотрел как плевок летит, долго летит вниз и пропадает в бурунах.

Давным давно у одной моей родственницы муж стал кришнаитом. Вот эти специальные салаты оливье для него с майонезом без яиц и оливками вместо колбасы на Новый год. Ничего не напоминает? Я когда потом видел эти салаты за православными столами, я уже знал, что это кришнаитская еда.
К нему относились везде, в семье, в гостях, на работе - как к больному.
- Тебе это можно? А это? А это нельзя?
И он так важно объяснял, что можно ему, а что нельзя.
К нам тоже относятся как к больным, стараются, чтобы мы не осквернились чем, не дай Б-г.

Говорят, по 25-м числам у всех добрых людей - аванс.
Добрые люди, помогите писателю.

+79216459607

+79216459607

Я бы, знаете, давал читать православным книжки про иудаизм, как прививку, потому что когда православный бьется за чистоту исполнения правил о соблюдении поста - это чистой воды иудаизм. Иногда даже еще чище.
Это можно, это нельзя, если ты съел вдруг немножко вот этого, то ты осквернился (ср. "оскоромился"), тебе нужно пойти к раввину и рассказать об этом ("батюшка, я поела скоромного в пост"), ты должен следить, за сколько часов до мяса ты можешь поесть сыра, и через сколько после мяса попить молока, иначе иди к раввину, рассказывай ему, очищайся ("батюшка, я выпила чайку за два часа перед причастием"). Там есть еще чудесное про запрет касаться жены во время месячных и чтобы натянуть между ею и собой в эти дни простыню ("батюшка, жена моя сегодня причащаться не будет, у нее эти самые дни"). И про то, с какого пальца и в каком порядке благочестивый еврей должен начинать стричь ногти (тут уж сами ищите аналогию, какую кто хочет).
Помню, в начале 90-х я оказался на еврейской экскурсии по Израилю. Нас привезли к какой-то столовой на обед, платить надо было самим, и всем, кто собирался там подкрепиться своими бутербродами за столиками было отказано, потому что могущие оказаться в столовой иудеи могли бы оскверниться возможной некошерностью наших бутербродов. Мы жевали их на улице под пальмой.
Не такими ли глазами мы глядим постом где-нибудь в кафе, когда весь мир вокруг нас есть гречку как гарнир к мясной котлете, а мы ту же самую гречку - как основное блюдо.

- Ну вот, ты опять не закрыл холодильник...
- А может быть, я шел его закрывать.
- А может, нет...

Можно быть православным и не знать догматического учения Церкви. Кроме кучки образованных священников и песчинки образованных мирян, никто не знает у нас догматики. Ради чего ломали копья лучшие умы Церкви в течение первого тысячелетия?
«Како веруеши?» - это не про нас. Епископам, которых, Господь, вроде бы, поставил не только править, но и надзирать и хранить основы нашей веры, вообще нет заботы, во что и как верит православный народ. Попытка включить в исповедь вопрос о природах Христа или об исхождении Святого Духа оставит большинство православных без единого шанса подойти к Чаше.
Значение догмата в жизни православного христианина сведено к нулю.
Вот эта догматическая бесчувственность не говорит ли об обмирщении Церкви? О том, что мы никакие не наследники Вселенских соборов и Святых Отцов? Они были другие и наполняли веру свою другим, и мы теперь другие и не тем давно уже наполняем нашу веру? И не преувеличили ли мы значение догматики в жизни Церкви и значение самих соборов?
В конце концов, единственный сейчас практический смысл догматики в нынешней Православной Церкви – это формально отделить свои епископские владения от чужих: не перемешаться с армянами, а им с нами, не подпасть под Папу Римского.
Разделения эти основаны на знаниях единиц, ну хорошо, нескольких сотен человек и никак не касаются народа Божьего. Что снова являет нам Церковь в Ее нынешнем состоянии, как организм элитарный. Вот люди, обладающие знаниями. Вот все остальные, которых эти знания не касаются. Эти, которые сверху, определяют за тех, которые все остальные, как им жить, по каким правилам, кто друзья, а кто враги, с кем им дружить, а с кем лучше даже не общаться.
И это, кстати, нисколько не обвинение верхов. Никто эти знания не держит в тайне. Все со всеми готовы поделиться. Есть школы, курсы и книги, организованные и издаваемые теми самыми верхами для тех самых всех остальных. Это в большей, может, даже степени картина повального равнодушия церковного народа к тому, во что они верят, кроме «иконки, свечки, вербочки, просфорочки и водички».
Ну и еще один аспект. Если признать, а я лично готов признать, что в нынешней догматической теплохладности нет ничего дурного, что Господь именно так сегодня устрояет Тело Свое, то, возможно, исчезают совершенно причины разделения церквей. То, что раньше казалось значимым, за что сажали в тюрьмы, изгоняли и урезали языки, теперь не важно. То есть ничего нас больше не разделяет ни с католиками, ни с древними восточными церквями.
Кроме желания епископов с обеих сторон гарантировать себе численный состав паствы и денежные потоки от пожертвований на каждой отдельно взятой территории.
Кажется, если бы не это, то давно уже было бы все едино.

Я думал о смерти.
От чего мне более всего грустно? От слова "никогда".
Никогда я не увижу маму.
Никогда не услышу ее голоса.
Никогда не загляну ей в глаза.
Никогда она не погладит меня по голове и не даст уже мне подзатыльник.
Никогда не спросит про меня, где этот говнюк, и не окликнет меня, иленька, маленький мой, где ты.
Никогда.
Это непоправимо и бесповоротно. Вот уже год прошел, и дальше, и дальше... Никогда.
Я сижу, у меня слезы на глазах. И дышать трудно.
Но ведь это же маловерие. Не бывает никакого никогда. Разве есть у меня опыт этого "никогда"?
Нету.
Никогда - это никогда в вечности. Вечное отсутствие. Вечное небытие.
Но разве есть у меня опыт вечности? Нету. Нету на земле ничего вечного. Мне не встречалось и не встретится. Здесь все земное и невечное.
И вечного нам не встретить и не испытать.
И только одно есть, с чем сочетается слово вечность. Это Бог.
У меня есть надежда, что Бог есть, а значит есть и вечность. Я точно этого не знаю, но я надеюсь. Еще я надеюсь, что Бог это вечное бытие. Я не надеюсь на вечное небытие, наоборот. Я надеюсь, что Бог и вечность существуют. И мы в этой вечности существуем тоже. Причём существуем вечно.
Я очень надеюсь, что все эти наши земные разлуки временны. И что Бог устроит нам всем встречу: всех со всеми. И это будет встреча в вечности и на целую вечность.
И это будет такая встреча, что око не видело и ухо не слышало, что бывают такие встречи.

ПРО УСПЕНИЕ
Ну что это? Что это такое из всех углов, от умных людей, якобы благочестивое: Успение - это летняя Пасха!
Но как же так? Пасха, братья и сестры, это когда Христос, понимаете, Христос, Сын Божий воплотившийся, воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и тем, кто во гробах, жизнь даровав.
Всем, кто был, и кто будет во гробах, то есть кого постигла и постигнет смерть тела здесь, на Земле, всех нас, избавляет Христос от смерти. И Матерь Божью тоже. Только Воскресением Христовым происходит и воскресение Матери Божьей.
А Матерь Божья, она всеми нами очень любимый человек. Да, она честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим, Она всем нам Мать, мы все ее почитаем и любим и празднуем этот день, день ее Успения, как День Ее воссоединения со своим Сыном. Но это не Пасха. Это хороший светлый праздник. Очень радостный праздник. Мы всем святым людям празднуем день смерти, потому что это свидетельство о том, что Пасха действительно есть, потому что Христос Воскрес, Пасха есть, а смерти нет. Мы празднуем смерть святых, потому что верим, что они живы Воскресением Христовым и предстают пред Богом с того самого вроде бы печального, но оказывается, радостного дня их земной смерти. Смерть - это не слезы для нас, а радость встречи с Христом. И Успение Матери Божьей еще одно, может быть наиболее славное из жизни людей свидетельство, что смерть побеждена, и встреча с Господом нашим ждет каждого из нас.
Не будем придумывать Матери Божьей больше той славы, чем ей уже дал Господь - быть Его Матерью.

Почему-то вспомнился старый незатейливый анекдот. Папа мой рассказывал:
- Мама, нам задали стихотворение учить. "...все ходит по цепи кругом." Что такое "поц" я знаю. А что такое "епи"?

5-е правило св. Тимофея Александрийского запрещает Причастие супругов после соития.

Вопрос 5: Если жена пребудет ночью со своим мужем, или муж с женою своею, и на утро будет священнослужение, то могут ли они причаститься, или нет?

Ответ: Не должны. Поскольку Апостол глаголет: не лишайте себя друг друга, только по согласию до времени, да пребываете в молитве, и опять вместе собирайтесь, да не искушает вас сатана невоздержанием вашим (1 Кор. 7:5).

Вопрос:
- Что в этих словах Апостола Павла запрещает супругам приступать к Святым тайнам?

Такси
- Выключите, пожалуйста, радио. Не, не потише, а выключите.
- Что, совсем, выключить?
- Совсем. И закройте, пожалуйста, окна.
- Душно будет.
- Закройте, пожалуйста, окна. И кондиционер включите, пожалуйста.
- Так ведь не жарко.
- Кондиционер включите, пожалуйста.

А вдруг вы захотите поздравить писателя с праздником Успения?

+7-921-645-96-07