У меня товарищ такой есть, вместе учились, он всю жизнь, смолоду, известный человек в Петербурге. У него всегда одна позиция.
- Я считаю так. А кто со мной не согласен, тот идиот.
И так по всем вопросам.
И я смотрю, читатели у него, когда с ним согласны, они ужасно этому рады и всегда ему про это пишут в каментах. А когда не согласны, то не пишут. Потому что кому же охота признаться, что ты идиот?

Разница между теми и этими небольшая, едва заметная, почти неуловимая. Она в том, что те сажают этих, а не наоборот. Ты можешь сколько угодно оставаться неразборчивым, говорить, что далек от политики, что не видишь разницы между Путиным, допустим, и Яшиным или между Патрушевым, например, и Ройзманом, что разбираться не собираешься, и что все одним миром мазаны. Но реальность такова, что это Путин с Патрушевым издают преступные законы. И по этим преступным законам преступник Путин и преступник Патрушев сажают в тюрьмы Яшина с Ройзманом. Сажают за слова. За слова.

- Илья Аронович, от лица всех католиков умоляю Вас не переходите, пожалуйста, к нам, в Католическую Церковь. Зачем нам знать то, что Вы будете про нас писать?

Помоги, Господи, Евгению. И всем нам.

Думал о Павле Первом.
Его предали самые верные.
Кого он назначил себя охранять, кто ему в дружбе и верности клялся, они и предали.
А потом о Путине.
Вот эти ребята, которых ты сам раскормил, про которых думаешь, будто они - это ты, что без тебя они не пикнут, мизинцем не посмеют без тебя двинуть, что они преданы тебе и любят тебя, они же тебя и убьют.
Придут ночью, ты все поймешь, спрячешься под кровать или за занавеску, придут, вытащат, потом ногами будут бить, золотыми табакерками - в висок, в висок.
А ты не успеешь подумать:
- Люда, Алина, дочки, внучки, на завтра же, кажется, очередной ботокс назначен, отменять?
Не успеешь, потому что когда бьют и убивают, уже не до этих вот мыслей.
А потом просто задушат.
Подушкой или шарфом, все равно.
Просто задушат.
И в газетах - некрологи:
- С глубоким прискорбием... апоплексическим ударом... "скончался Великой Гражданин".
Колонный зал Дома Союзов.
Повезут на лафете.
Яма возле Сталина.
Переименуют город, район, деревню, улицы, площади, обязательно какой-нибудь Ледокол.
Ненадолго, может, на год, на два.
А потом разоблачат.
Все-все разоблачат и все-все расскажут.
Про самодурство, про то. что СВО - ошибка, про злоупотребления, про счета, про дворцы, про...
Да про все.
Обязательно разоблачат.
Еще не было, чтобы потом не разоблачали.

– Бедный ты мой отец! Тебя засадили в каталажку, как преступника, вместе с ворами и бандитами!..
– Что ты, что ты, сынок, – ласково перебил его отец, – да ведь в тюрьме полным-полно честных людей!
– А за что же они сидят? Что плохого они сделали?
– Ровно ничего, сынок. Вот за это-то их и засадили. Принцу Лимону порядочные люди не по нутру.
– Значит, попасть в тюрьму – это большая честь? – спросил он.
– Выходит, что так. Тюрьмы построены для тех, кто ворует и убивает, но у принца Лимона все наоборот: воры и убийцы у него во дворце, а в тюрьме сидят честные граждане.
Джанни Родари. Приключения Чиполлино

Есть у меня две книжки, два сборника рассказов. Эта история оттуда. А книжки вы можете у меня купить.

МАТЬ МОЕГО СТАРШЕГО СЫНА
У моих родителей был хороший знакомый, звали его Николай Иванович, жил он в Москве. Он был высокий, седой, широкоплечий, статный. Не знаю, к кому из моих ровесников я в наше время мог бы применить слово «статный».
Николай Иванович был геолог, еще до войны он искал золото и алмазы в Сибири. Жену его звали Шурочка. Она была маленькая, кругленькая, ему – ниже плеча. У них было двое сыновей. В его речи постоянно упоминался и некий «старший сын» и женщина, которую он называл «мать моего старшего сына».
- Я ехал с фронта, и пересаживаться мне нужно было на небольшой станции в Белоруссии. Я шел по платформе, искал комендатуру и увидел тоненькую женщину, решительно идущую вдоль эшелона. Она шла и внимательно разглядывала людей, военных. И вдруг она практически ткнулась головой мне в грудь. Она немного опешила. Отошла назад, оглядела меня всего с головы до ног и сказала, смущаясь и покусывая губы.
- У меня к Вам необычная просьба… - она еще помялась, а потом как будто рубанула, словно терять ей было нечего, - Я хочу иметь от Вас ребенка.
- Ее зовут Таня, - продолжал он, - она бухгалтер, сейчас уже на пенсии. Ее родителей убили, когда они шли в эвакуацию, на восток, колонну беженцев на дороге расстреляли немецкие штурмовики. Брат ее погиб на фронте. Она осталась совсем одна. Потом все женские разговоры уже в середине войны были про то, что мужики все погибли, остались одни вдовы, и бабская доля теперь будет – одиночество. Когда вернулась в свой городок из эвакуации, то видела кругом именно это: озлобленные горем вдовы, мужчины-калеки, которые еще до конца войны возвращались из госпиталей, многие уже тогда пили. Домик, в котором она жила до войны с родителями и братом, уцелел, она жила в нем одна, совершенно одна, и кругом бабы, бабы, бабы, и бабское горе. И хорошо, когда у кого-то были все же дети. А она одна. И ребенка у нее не будет никогда, потому что в мужиках недобор вышел.
И вот она однажды решилась и пошла на станцию. И стала искать просто высокого и красивого мужчину, широкоплечего, она всегда это подчеркивала, ей хотелось, чтобы мужчина был красивый, высокий и широкоплечий, - тут Николай Иванович усмехался, - и уткнулась в меня. Я был молодой, неженатый, любопытный до жизни. Это было все ужасно романтично. Да и кровь во мне играла. Попросил в комендатуре сделать мне остановку на неделю, сказал, что хочу родственников разыскать. Она тоже взяла отпуск на неделю. И вот мы провели с ней это время в ее домишке. Потом она проводила меня на станцию, старалась не плакать. Она ничего не просила. Я ничего не обещал. Знал, что в Москве меня ждут родители, друзья, новое назначение, интересная работа, новая геологическая партия, поездки, исследования. У меня был ее адрес, у нее был мой, договорились писать.
Перед самым расставанием она спросила:
- Если ничего не получилось, приедешь еще? – и попробовала улыбнуться.
- Я? Я тоже улыбнулся, поцеловал ее в мокрые щеки и прыгнул в вагон.
- И что? – нетерпеливо спрашивал я.
- Через девять месяцев она написала, что родился Колька, Николай Николаевич. Мне было некогда по этому поводу переживать. Я был в Сибири, на Дальнем Востоке, потом на Севере. Иногда появлялся в Москве. Она писала, что ничего ко мне не имеет, но я каждый месяц посылал ей деньги, это же мой сын. Потом я встретил свою Шурочку. У нас пошли свои дети. Шурочка знала с самого начала про Кольку и про Таню. Когда Колька подрос, я покупал билет, и она отправляла его к нам, в Москву, он дружил с нашими сыновьями, был им старшим братом. А Таню я так больше и не видел. Я туда не ездил, считал, что это неудобно по отношению к Шурочке. И она в Москву не приезжала, тоже считала, что это не хорошо для моей семьи. Она замуж так и не вышла, и думаю, у нее никого больше никогда не было. Колька вырос, выучился, стал врачом. Женился, у меня там внуки. Вот обещает с женой и детьми приехать к нам, погостить, буду по Москве с внуками гулять. А то наши с Шурочкой балбесы пока не женаты. Шурочка не возражает. Она

никогда не возражала и всегда меня сама подталкивала что-то делать для Кольки:
- Не забывай, - говорила, - у тебя там сын.
- А Таня пишет, что недомогает, с ногами что-то не очень, да и вообще мы уже очень немолодые люди.
- Но как же!... – кричал во мне юный максималистский голос. Николаю Ивановичу было за шестьдесят, а мне, наверное, семнадцать, - Как же?!...
- Я не любил ее, - отвечал Николай Иванович, - Думаю, не любил. Я Шурочку свою любил и люблю. А Таню? Таню я уважаю. Она мать моего старшего сына. Я ее уважаю и благодарен ей. Это подарок, щедрый подарок. Не от меня ей, а ее мне. У меня есть еще один сын. Теперь еще и внуки. Это дорогого стоит.
- Но ведь она-то, она! Ведь наверняка! - вырывалось у меня.
Николай Иванович вздыхал, пожимал плечами.
Вот такая история.
Иногда к нам приезжали младшие сыновья Николая Ивановича. Они оба были музыканты. Старший, Сергей, был пианист. А младший, Ваня – играл на контрабасе. Мне всегда почему-то было удивительно видеть человека с футляром от контрабаса за спиной.

ПРО МОЮ МАМУ
Давайте, я вам расскажу про маму и про то, как в 65 лет уже можно заполучить прогрессирующую деменцию.
У мамы была непростая жизнь. Из девушки, вышедшей в неполные 18 лет за состоятельного, цельного, мудрого, всего достигшего, моего 54-летнего папу, она через 8 лет пришла к вдовству в свои 26 лет (тут разница в возрасте была ни при чем, папа умер от рака) с возлюбленным, ее ровесником, сильно пьющим, дядей Толей.
И дальше все было крайне непросто. Четыре брака. И много чего между ними. Поиски. Лишения. Падения, взлеты. Папа был старше мамы на 36 лет, потом ровесник, потом поиски, потом Эмманиул Исаакович - старше на 22 года, потом новый муж младше на 10 лет. От него она ушла к моему ровеснику.
Ни капли осуждения, только описание.
Женщина исключительно трудолюбивая, целеустремленная. Вырастила нас троих, меня, мою младшую сестру и еще у нас есть приемная сестра. Причем были годы, когда она оставалась с нами тремя одна.
Хотела быть филологом, но в итоге, экономист по образованию. Была инженером, программистом, экономистом, когда Наташка, моя младшая, на 10 лет младше, сестра, болела несколько раз в год ангиной, а больничный по уходу советская власть платила только 3 дня, она пошла работать ночной уборщицей в столовую, чтобы хоть что-то получать. И мы жили все на ее 70 рублей уборщицкие и 43 рубля моей пенсии на покойного папу.
Потом она заканчивает курсы гидов в Пушкинские горы. Потом идет преподавать в школу, географию, биологию, астрономию, всем этим предметам учится с нуля, я, восьмикласник, ей объяснял, что такое параллели и меридианы, и она наутро шла в школу преподавать, параллельно водит экскурсии в Пушкинские горы и по Пушкинскому Петербургу.
Мы с ней были друзья. Я все-все про нее знал. Она рассказывала мне про всех своих женихов, когда бывала замужем - я был знаком с ее любовниками. Она все мне проговаривала, советовалась. Конечно же всегда поступала по-своему.
Она любила меня какой-то своей всепожирающей любовью. Однажды она сказала мне. Все, что угодно, только живи. Если ты вдруг погибнешь, я сразу же умру вслед за тобой.
Она не переносила мои счастливые влюбленности. Когда девушки не любили меня, они нравились моей маме, когда наоборот, мама их ненавидела.
Она в штыки восприняла мою женитьбу. Она сделала все, чтобы мы не поженились вначале, а когда поняла, что я все равно поступлю по-своему. сделала все, чтобы свадьба прошла красиво и достойно. За 30 лет они с моей женой так и не нашли консенсуса, тихая неприязнь превратилась с годами в обоюдное полубрезгливое отношение друг к другу, скорее, брезгливое показное равнодушие с обеих сторон.
В 1988 году она едет в Польшу, овладевает профессией предпринимателя, меня тоже затаскивает в бизнесмены. В начале 90-х бросает голодную школу, челночит в Польшу и Прибалтику, торгует на базаре, в 1993 идет работать в первую в России фруктовую фирму. Творит просто чудеса коммерции, набирает команду, обслуживает четверть, наверное, овощных магазинов и универсамов города. В 1998 году прямо перед самым дефолтом я ей помогаю организовать свою собственную фирму, она берет в нее всех своих родственников, пол Омска нашей родни она спасает от голодной смерти, или кормит там, или перевозит в Петербург, родню своего мужа, всех знакомых и друзей из прошлой жизни кормит, а все в 90-е остались без работы, трудоустраивает, благодетельствует. На Калининской базе в Петербурге всякий до сих пор знает Забежинскую Людмилу Васильевну, фруктовую королеву Санкт-Петербурга.
Все эти годы, она и мать семейства, огромного семейства от мала и до стариков, и бизнесмен. Но она и учится. Она читает-читает-читает, она ездит, путешествует по миру, она строит себе дом в Пушкинских горах, он сгорает в пожаре, не отчаивается и строит новый. Она бизнесмен, но она продумывает какие-то новые туристические маршруты по псковщине, она фантазирует, ее обожают в семье, ее ненавидят в семье. Она жесткий бизнесмен. Она жесткий руководитель, ее называют "наш генерал в юбке". Она безжалостна с подчиненными. Но при этом я обнаруживаю в ее штате огромное количество каких-то случайных,

беспол

езных для бизнеса людей, которых она держит и кормит только ради того, чтобы они не умерли голодной смертью. То же и с бизнесом и с друзьями, и с детьми, и внуками, и с ее родителями. Без нее невозможно, но и с ней невозможно совершенно, она самодур, она тиран, она деспот, она может оскорбить, она матом покроет, она унизит, но и наградить, и помиловать, и пожаловать, и отдать просто последнее. Самое последнее, не думая о последствиях. В 2005, я, лишившийся тогда своего бизнеса, прихожу к ней, ее дела не очень, я разбираюсь и понимаю, что в ее деле главный корень всех зол - она сама. Я предлагаю ей идти на покой, предлагаю план перемен. Реальный план, как вытащить ее бизнес из ямы, в которую она же сама его и тащит. Она слушает мой прогноз, плачет и выгоняет меня на улицу. Три года я живу на помощь друзей бизнесменов, работаю ночным таксистом, она делает вид, что ничего не происходит, я не прошу у нее помощи, она присылает денег внукам на поездку на море каждый год и на сборы их в школу, но что нам попросту нечего жрать, она не обращает внимания, живет, и на меня тоже, будто меня нет.
В 2008 году у меня начинается грандиозный Мезенский проект. В 2008 году она, точь в точь по моему прогнозу, разоряется в пух. Империя рушится, бандиты поджигают ее машину за долги, фруктовая королева уезжает в свой новый дом в Пушкинских горах. Она живет 6 лет в своем доме, принимает там жильцов, создает новые и новые маршруты, водит туристов, просит у меня помощи, я помогаю. При этом ее не интересуют ее внуки, ее не интересую я. Ей вообще ничего не интересно. Она звонит мне только, когда ей нужны деньги. Я посылаю. И с удивлением обнаруживаю, что в разговорах она ведет себя странно.
И вот в 2014 году, перед Пасхой, она вдруг звонит и говорит:
- Сынок, я к тебе приеду погостить.
И приезжает.
Она живет у нас две недели, никуда не выходит, говорит немного бессвязно, больше - молчит. Я тоже молчу. Наконец, она не выдерживает и вызывает меня на разговор. И тут все наболевшее, от смерти отца и прихода дяди Толи и до каких-то разборок последних лет, я выплескиваю на нее. А она вдруг смиренно говорит мне:
- Ну, что ж, сынок, давай все сделаем, как ты хочешь. Мы идем к нотариусу, она делает документы на все имущество свое на меня и завещание пишет на меня, и не к чему даже придраться. Но она все равно какая-то странная, заторможенная, неадекватная. И однажды я решаю померить ей давление.
220/120.
Всеми правдами и неправдами я засовываю ее в Покровку на обследование, они ставят ей инсульт, а КТ показывает множественные поражения участков коры головного мозга.
И открывается правда. Что еще в 1999 году, когда в Омске похоронили ее маму, мою бабу Зою, у нее был первый инсульт.
Но она не обратила внимания, отказалась ложиться в больницу, не стала его лечить. Что нормальным она 15 лет считала давление 220/120 и лечила его не таблетками. а ледяными обливаниями. И то, что я считал проявлениями ее ужасного самовластного характера, было проявлением все новых и новых ударов, постоянного высокого давления, которое вело к новому и новому угнетению головного мозга. Но когда ей говори ли, что 220/120 это много, это нельзя терпеть, это плохо кончится, она смеялась и продолжала лечиться купанием в ледяной воде. Так она решила, что это лучшее лекарство, а не какие-то там таблетки.
И вот, когда мы с ней вдвоем сидели в приемном покое. Серо-белый полутемный коридор. Мы с ней одни, ждем КТ, ждем когда ее положат в отделение. И она такая всегда самовластная, такая независимая, такая генеральша, такая, лучше всех знающая, как кому жить, вдруг опустила мне на плечо свою голову и стала одними губами от бессилья шептать:
- Иленька, сынок, если я сейчас умру, похорони меня где-нибудь во Всеволожске. но только не одну. Откопай папину урночку (а папу мой старший брат кремировал и похоронил возле своей матери, папиной первой жены). Папину урночку откопай и похорони вместе со мной.
И я это слушал. я сидел и плакал, а она все говорила, говорила мне, как она меня любит, как она любила папу, и что только два человека было в ее жизни - это папа и я.
Это был ми

р. Мир наступает в минуты бессилья. В минуты высочайшей беспомощности.
П.С.
И вот тогда врачи мне сказали, что у нее прогрессирующая деменция, происходящая от самовластного отношения к жизни и беспечного отношения к своему здоровью. Причина ее такой ранней деменции только одна - она не хотела лечиться, не хотела следить за своим давлением, считала, что это полная ерунда, а ей ничего не грозит.
Следите за своим давлением и любите своих матерей. Больше мне сказать нечего.

- Встреча Патриарха Кирилла с папой Римским Франциском в Казахстане не планируется, - сказал митрополит Антоний, отвечая на вопрос о том, состоится ли в сентябре встреча предстоятелей двух крупнейших христианских церквей мира.
А что он еще мог ответить? Какая же РПЦ крупнейшая, в ней от силы 3-4 миллиона практикующих христиан. Рядом с РКЦ это как Монако на карте мира. Да я и вообще не понимаю, зачем папе надо с ним встречаться? Впрочем, он и с Путиным встречался. И с Зюгановым. И с бывшими священниками-геями. С кем он только ни встречается.

Маша мне читает статью:
- Рассеянность творческого человека - это нормально (не переживай). Вот композитор и ученый-химик А.П.Бородин был страшно рассеян. Однажды они с женой пресекали границу, и чиновник спросил Бородина, как зовут его жену. Бородин смешался, начал волноваться, наконец, не выдержал и спросил:
- Катя, скажи им, пожалуйста, как тебя зовут?
Я говорю, Маша, слушай, а теперь представь нашу ситуацию. Мы с тобой на границе. Меня спрашивают, как зовут Вашу жену. И я говорю тебе:
- Катя, скажи им, пожалуйста, как тебя зовут?

... и внезапно вспоминаешь о смерти. Что она обязательно наступит и наступит для тебя. Что ты умрешь. Не кто-то там умрет, а ты умрешь.
Я умру.
Последние страдания.
Последний вздох.
Последний ужас.
Всё...
Потом вспоминаешь про Христа, что смерти нет, что умереть не удастся, что зерно, если не умрет, то не оживет, про кости, кость к кости, про Пасху... - вот это вот все. Весь этот наш обнадеживающий христианский опиум....
Иногда отпускает.
Просто жить надо совсем плохо, чтобы хотелось умереть. Такое у меня бывало.
Плохо жить хорошо - умирать неохота и страшно. И Христос где-то далеко в такие моменты, все и без Него хорошо.
А смерти забоишься, Христа сразу вспомнишь. Легчает
А так-то ужас конечно:
- Я умру...
Дикость просто какая-то.
- Я умру...
Да не может этого быть.
- Я умру...
Не только может быть, а именно так и будет.
- Я умру. Я точно умру.

Если догматику можно не знать, а ее никто, кроме нескольких сотен человек, в России не знает, ну по миру несколько тысяч..
Если язык не важен.
Если календарь не важен.
Если сидеть или стоять не важно.
Если платочки и юбочки не важны.
Если можно, в принципе или из нужды, без икон и мощей.
Если служить можно иногда, или даже не иногда, западную мессу.
Если учение о спасении существует во всевозможных взаимноотрицающих вариантах.
Если практики духовной жизни разнятся вплоть до противоположных.
Если пост дело добровольное.
Если ладошки лодочкой можно не делать и за благословением к священнику можно не ходить.
Если...
То что нас делает православными?

Мой опыт жизни в абсолютно нецерковном окружении говорит, что мир относится к календарю наших постов двояко:
а) как к благочестивой придури
б) как к идиотской придури.
Держать хозяйке в голове, что сегодня у любимого зятя-мужа-сына-внука (пол можно заменить на противоположный): среда-пятница или нормальный день; когда эти большие посты начинаются и когда они заканчиваются; почему он на Рождество уже отпостился, а накануне Крещения вдруг снова запостился, а потом снова отпостился. А вот на Успение пост заканчивается, но если он на среду или пятницу, то не заканчивается. А два постные дня в сентябре. А беглая дата начала Петрова поста. А с рыбой он сегодня постится по уставу или без. А будет он причащаться ближайшие три дня или не будет. А если в гостях засиделся перед причастием, почему сидит, ерзает, на часы смотрит и после двенадцати, если ему утром причащаться, весь стол вдруг превращается из кареты в тыкву: не то что не выпьет и не закусит больше, так даже и воды простой не пригубит.
Православный, постящийся в миру среди непостящихся ближних, проповедует что?
Свою нескоромность? Свою ритуальную чистоту?
Что мы проповедуем?
Господь послал нас на проповедь, мы все время на проповеди. Мы отвечаем перед миром за нашу веру, за нашу Церковь, мы отвечаем за Христа. Какие мы, таков и Христос в глазах наших ближних. Такова Церковь. Такова вера.
Что мы приносим с собой в мир? Календарь наших постов? Перечень наших запретов?

КАК Я НАУЧИЛСЯ ПЛАВАТЬ
Мою омскую бабушку еще перед войной ее латышский отец, мой прадед, Юлий Юзефович решил научить плавать, так же, как он учил плавать двух ее старших братьев. Бабушке было лет семь, прадед вывез ее на лодке на середину озера и выбросил за борт. Старшие ее братья когда-то побултыхались да и погребли к лодке - научились. А баба Зоя тут же начала тонуть. Прадед вытащил ее из воды уже почти захлебнувшуюся.
С тех пор и всю свою жизнь бабушка боялась воды, купалась в Иртыше или на море всегда в широкой соломенной шляпке и заходила в воду по грудь, ни шагом дальше. Зайдет и стоит. Иногда присядет, плечи намочит и дальше стоит. Боялась.
Мама моя плавала очень хорошо с детства. Отец тоже плавал, без ухарства, осторожно, он вообще был человек осторожный. Но плавал.
Со мной же вот чего случилось. У нас была дача в Мельничном Ручье. Там рядом были озера, которые в народе называли Ждановскими. И вот мы ездили на велосипедах или ходили пешком на эти озера.
Мне было года три. А моему старшему брату Борису, значит, 28. Было жарко, мы все отправились на Ждановские. И там взрослые пошли купаться, а я ходил по мелкоте, на глубину не шел. И тут, я это помню, как кино, замедленная съемка, из озера довольный выходит Борис, вода с него течет, сверкая на солнце, он отфыркивается, видит меня, наклоняется и с криком "Илья, пойдем купаться!" обливает меня водой и тянет руки, чтобы унести меня в озеро, на глубину. Я его хорошо знал и не боялся и охотно шел к нему на руки, но тут я от этой вот воды, которой он меня облил, и протянутых рук впал вдруг в истерику, выскочил на берег и побежал. Испугался. Заорал. Мама выскочила из озера, взяла меня, успокаивала. Но после этого я вообще не хотел купаться и к воде стал относиться с большим страхом.
Следующей серией были наши с мамой поездки на Юг. В Анапу в 1972 и в Судак в 1973. Мне было 5 и 6 лет. Мама считала, что я обязательно должен научиться плавать. А я боялся. Она клала меня на воду, держала, заносила на глубину. Единственное, что я делал - хватался за ее руки, преворачивался, обнимал ее за шею, и отказывался плыть, а еще орал, что я боюсь, что я утону. Она отдирала меня от себя и говорила:
- Если ты еще раз заплачешь, я сама тебя утоплю. Мне не нужен сын-тряпка.
Ну, я орал от этого еще больше.
Еще она, когда хотела сама поплавать, то чтобы я не потерялся на пляже (а я несколько раз терялся), а заодно, чтобы я привыкал к глубине (она считала, что от этого привыкают), заводила меня в воду, где мне по горлышко, а сама уплывала.
Я стоял, я боялся шаг сделать, чтобы не утонуть. И следил за ней, вдруг она утонет, и кричал ей, вопил, чтобы она вернулась ко мне назад.
Вот такое было воспитание мужества. Ничего мне не помогало. Я не становился мужественным и боялся воды и глубины.
Во втором классе нас полгода от школы водили в бассейн. Там тетка-тренер с грубым спортивным голосом и с железной палкой с резиновым наконечником в руках объясняла нам, что вода в бассейне особая, и если кто в нее пописает, то вода тут же вокруг него окрасится в красный цвет. Я верил и не писал. Но и не плыл, тетка орала, все плыли, я тонул. Я был уверен, что палка у нее специально для того, чтобы долбануть меня по голове, если я вдруг пописаю или буду плохо плавать. Я все время думал про это.
Все вокруг меня плавали, я один не плавал. Мне было стыдно, поэтому я старался вообще в воду не попадать. У меня была приемная сестра Ленка, ее родной биологический отец был моряк, подводник, и он когда-то научил ее плавать. Она плавала, я не плавал. Это было еще более стыдно, потому что считалось, что мальчики должны были быть спортивнее девочек. Мы ездили в пионерский лагерь, все плавали, я нет. Я, конечно, умел плавать под водой, задержать дыхание и плыть, даже до дна мог занырнуть. Но выплыть на глубину я не мог. Я знал, что утону.
В шестом классе меня отправили как мальчика из малоимущей рабочей семьи, а мама тогда работала в столовой уборщицей, отправили в "Артек". Там вместо физкультуры в марте месяце были посещения открытого горячего бассейна. Я, как представил, что там надо будет плавать,

а я не умею, сразу же начал симулировать простуду. Все плавали, я сидел в раздевалке. Изображал больное горло и сопли. 40 дней я был в Артеке, 40 дней все плавали с видом на Адалары и Аюдаг, я не плавал, я боялся утонуть.
А потом пришло лето 1980, Олимпиада-80, родителям велели всех детей вывезти из Ленинграда. И мама устроилась работать в один пионерский лагерь за Зеленогорском судомойкой. Мы жили в маленькой фанерной комнатке, три кровати по периметру, моя Ленкина и мамина с Наташкой, моей младшей сестрой. Нам было с Ленкой почти по 13. Мама работала два через два. Два дня мы ей помогали с посудой, два дня отдыхали. Там, недалеко от лагеря, была речка, которая называлась Черной. К Пушкину никакого отношения, в Ленобласти всего порядка 300 речек с таким названием. Вода темная, торфяное дно, вот и Черная. Туда мы ходили купаться. Посредине речки стояла купальня. Пионерам можно было купаться в купальне и по расписанию, а мы - дети персонала, купались, кода и где хотели. Все плавали, один я не плавал. Ленка, моя приемная сестра, вступила уже в тот возраст, когда могла нравиться и позволяла вести себя надменно. Она плавала, я не плавал, это было смешно и стыдно. Ей смешно, мне стыдно. Она ныряла с берега и доплывала до купальни, а я бултыхался на мелкоте. Я не мог на глубину, я не умел плавать и боялся утонуть.
Но однажды случилось вот что. Мы позавтракали в столовой со всеми пионерами. Мама была выходная и велела нам с Ленкой отправляться на речку, она с Наташкой, которой было тогда 3 года, обещала прийти позже. Ленка сказала, что тоже придет позже. А я решил пойти вперед и взял Наташкин надувной резиновый круг. И тут, я даже помню, как это произошло, когда я выходил за лагерные ворота, я вдруг понял, как плавают. Вот на суше, на твердой дороге, я понял, что, какие движения нужно делать, чтобы не утонуть. Я не знаю, как это произошло. Я понял как, и мне нужно было попробовать. И круг должен был мне в этом помочь. Я почти бежал к Черной речке. Пришел рано, еще никого не было, тем легче было мне не бояться позора в случае неудачи. Я разделся, подошел к воде, между мной и понтоном купальни было метров десять, в руке у меня был круг. Я размахнулся и бросил круг перед собой. Он был в нескольких метрах от берега. Я вошел в воду и поплыл к кругу. И я до него доплыл. Три-четыре гребка и доплыл. И не утонул. Работая ногами на месте, я бросил его дальше и сразу же снова поплыл. И снова доплыл до круга. И снова. И снова. И доплыл до купальни. И точно так же вернулся обратно. Бросал круг и плыл, снова бросал и снова плыл. Потом оставил круг на берегу и проплыл все то же расстояние без круга.
Когда пришли мама с Ленкой и с Наташкой, и Ленка пошла к воде, я пошел вместе с ней. Когда она нырнула с берега и поплыла, я тоже нырнул и поплыл рядом с ней. Помню, она сказала:
- Илюша!
И подняла из воды большой палец вверх.
Эта, кстати, Черная речка, она течет в такой ложбине, с обеих сторон ее холмы, а над ней, почти над самой купальней, проходит высокий-высокий железнодорожный мост. И с моста удивительный вид открывается на речку, потому что там под мостом пороги и бурная вода. Так вот я много лет водил на этот мост своих друзей и знакомых полюбоваться видами, посмотреть, как под мостом вода разбивается о камни и крутит водовороты. И я, представьте, не видел ни одного человека, который бы от всей это высоты и красоты сдержался бы и не плюнул бы с моста в эти самые буруны. И не стоял бы и не смотрел как плевок летит, долго летит вниз и пропадает в бурунах.