Батюшка вышел весь в белом. Обратился к собравшимся. Сказал:
- Сегодня непростой для всех вас день. Ушел ко Господу близкий вам человек. Поэтому давайте, возлюбленные мои, помолимся каждый, как умеет, Господу, чтобы он простил покойнице все ее грехи вольные и невольные и принял ее в небесные свои обители. Потому что Бог, по милости своей к нам, не хочет никому погибнуть, но каждому желает спасения.
Родственники и друзья покойной вытянулись покорно вдоль гроба, отпевание началось, несколько голосов на клиросе тянули свои «амини».
Все ведь началось спокойно, нормально. Батюшка сказал слово и начал служить. Родственники молчали. Хор пел. Свещница умилялась.
Пока священник не дошел до первого «и об упокоении рабы божией». Он дошел, вчитался, еще раз вчитался, поднес бумажку ближе к глазам и произнес:
- …рабы божией Розалии Давидовны Гройсман.
Он остановился. Сам себя вдруг переспросил:
- Как?
И сам же себе ответил:
- Гройсман. Розалии Давидовны.
Он кашлянул, оглядел родственников покойной и спросил:
- У меня, возлюбленные мои, один только вопрос. Покойница крещенная?
- Конечно, - ответила с достоинством сестра покойной, Ираида Давидовна, - Родители носили нас в синагогу. И потом, когда мы были еще девочками. Мы ходили на Пурим. И на Новый Год. И мацу мы покупали всегда на Пасху. Света вон на Пасху куличи пекла, а мы мацу приносили. А что, - она добавила, как бы с вызовом, - Бог ведь один?

И тогда снова голос подала Светлана Петровна, соседка Розалии Давидовны. Она сказала:
- Розочка была тихий и добрый человек. Думаю, она достойна, чтобы ее отпели в церкви.
Возле гроба батюшка слушал их, медленно шевеля губами, потом поднял глаза и сказал строго:
- Ну? Чего расшумелись?!
*
Когда приехала следующая свадьба, двери церкви были открыты нараспашку, и свещница первая побежала к нарядному лимузину, из которого выходили молодые, с криком:
- Ой, наконец-то вы приехали! Спаси вас Господь! Помогите, пожалуйста, скорее гроб вынести, глядишь, найдутся потом добрые люди, и вас также донесут.

Сколько людей одинаково и примитивно мыслят. Если я с тобой не согласен, значит ты продался. Ну не можешь ты думать не как я, тебя купили и точка.
Ты против (...) Путина в Украине? Тебе платит Госдеп. Запад. Вообще заграница. При этом те, кто с тобой согласен, ржут над теми, кто считает, что тебе за это платят.
Ты с сомнением высказался о выступлениях некоторых европейских политиков по визам или прислушиваешься к исследованию Amnesty International о военных преступлениях (а к кому по этим вопросам предлагаете прислушиваться? К сообщениям главных штабов?). Все, тебе платит Кремль.
Причем те, кто тобой только что восхищались, аплодировали тебе, называли тебя "мужественным" и "бескорыстным", всё поняли, Аароныч продался Кремлю.
Казалось бы мне, плюнуть и на то и на другое мнение, на ту и другую глупость. Но одно меня не перестает ужасно волновать.
Где деньги? Где деньги, скажите мне, деньги где?

Я плюнул и бросил все попытки получить Шенген как безнадежные. В состоянии сильной фрустрации. Фрустрация не оттого, что в этом году, очевидно, не увижу Гентский алтарь или не поднимусь в замок Хайдельберга. А от сломанных стереотипов и ожиданий.
То есть ты ждешь уже полгода, когда кровавый сами знаете кто проявит всю свою кровавость и введет запрет на выезд. А единомышленная тебе Свободная Европа радостно примет тебя в свои объятья, коснись чего, да и вообще. А происходит наоборот. Кровавый режим границ не закрывает (а мы же так надеялись). А единомышленники отгораживаются от тебя стеной.
- Ты нам не нужен.
Мне знаете еще почему трудно? Я человек самостоятельный, я привык себя ощущать вне какой-либо общности. Я не сливаюсь в некоем надмирном единстве с российским народом, ну вот не ощущаю. И не часть какой-нибудь либеральной партии. Я просто человек, тварь Божья, единственный в своем роде, Забежинский Илья Аронович. Исключительный ровно настолько, насколько исключителен каждый человек. Со своими чувствами, мыслями, радостями, страданиями.
Так вот Шенген не дают и в Европе видеть не хотят не русских вообще, а меня, меня конкретно, Забежинского И.А. там не хотят видеть. А еще сыновей моих не хотят видеть. Внука моего не хотят там видеть. Друзей моих не хотят. Жену мою туда не пускают. Еще много-много достойных людей там не хотят. Да хоть вон Иван Петровича Сидорова, соседа моего по лестничной площадке, его тоже не хотят видеть. Его нет, меня нет, каждого из нас нет...
И вот это вот обезличивание, когда мы все тут лес, и никто из нас не дерево... Меня это просто ужасно расстраивает. Ужасно.

- Как Вам, Илья Ароныч, не стыдно думать о визах и поездках, когда война идет?
- Согласен. Только Вы, пожалуйста, перестаньте спать с женой. Еще перестаньте есть вкусное, ешьте гадкое, а лучше испорченное. Не встречайтесь с друзьями, не читайте и не смотрите интересное, не гуляйте, где красиво. Не слушайте музыки. Не вдыхайте ароматов. Увидите цветок или прекрасное здание - зажмурьтесь и бегите мимо. Спите на твердом. Лучше - на колючем. А еще лучше вообще не спите. Какой может быть сон? Когда жарко - кутайтесь, а холодно, выходите на улицу голый. Зубы вырывайте без наркоза. И бейте себя три раза в день кожаной плеткой с металлическими шариками по обнаженным частям тела.
Посмотрите, сколько я Вам замечательных советов дал, как устроить свою жизнь в эти непростые времена.

Читаю, как женщины обсуждают, носить им бюстгальтеры или нет.
Причем одна говорит:
- Я ношу.
Другая:
- А я не ношу.
- Я в юности не носила, теперь ношу.
- А я вот носила, а теперь решила снять...
- А у меня размер маленький - мне неудобно.
- А у меня - большой, мне тоже неудобно.
- Нет, если бы у меня был большой - мне было бы удобно...
Звучит очень эротично. Тем более, многих из этих дам в ленте знаешь и даже можешь представить: "в" они сейчас или "без".
Вы только не подумайте, я без капли осуждения.
Я нормальный совершенно мужик, читаю с большим интересом.

ЭТО НАШ МАЛЬЧИК
Дорогие мои антицерковные друзья. Не надо меня, пожалуйста, записывать в некие "свои". Я не ваш, я свой. А еще я церковный.
Я человек мятущийся, неспокойный, сомневающийся, рефлексирующий. Я иногда не сдержан. Я часто могу и Патриарху нахамить. Но это не меняет главного - я всенепременно церковный.
И еще раз повторю:
РПЦ МП - это Церковь.
Я - православный.
Я, может, среди наших, церковных ортодоксов, смотрюсь как либерал. Но среди вас, я безусловно - ортодокс. На том стою, и сходить мне с этого очень не хочется. Может, и сошел бы, но как там сказано в одной книжке, может, вы читали.
- Не хотите ли и вы отойти?
- Куда нам идти, Господи, у тебя глаголы вечной жизни.
Вот и я так же. Я все уже разные варианты исследовал, идти мне некуда.
Ну а вы уж простите, если не оправдал.
Кстати, и насчет Патриарха. Все время вспоминаются мне слова одной старой еврейки, Сары Соломоновны, гулявшей с внуком в песочнице:
- Знаете, а мальчика нашего мы тут сами как-нибудь поругаем.
Это наш мальчик. Мы тут разберемся.

Вот я вам расскажу про женский лифчик, какая это важная деталь
Это было 30 лет назад, я работал в одной русско-бельгийской фирме. Мне было 25 лет.
И у нас была девушка одна, она работала в бухгалтерии. Приезжая. Так вот она приходила на работу без лифчика. И не просто без. На ней были такие вязаные, в крупную вязку, прозрачные свободные кофточки или блузки, не знаю, как это назвать. Такой прозрачной сеточкой. Юная, стройная, симпатичная. Небольшая аккуратная грудь. И прозрачная кофточка. При определенном угле зрения и близости прилегания детали были видны, прикровенно, от этого еще более.
Я вам честно скажу, я сходил с ума. Я был женат, все было хорошо, но это было невозможное испытание. Просто невозможное. Нельзя было на это смотреть, но невозможно было и не смотреть. Особенно, ты сидишь за столом, а она подходит и наклоняется, и тебе бумагу протягивает... И ты видишь сквозь кофточку вот это потаенное... Я чувствовал какое-то всеобщее помрачение во всем себе. Во всех членах.
А потом наш директор, лет на 20 ее старше, неожиданно взял и женился на ней. И увез с собой в Лондон. Двух детей родили. До сих пор там живут.

Чудесный читатель из Беларуси. Прям, чувствую, как у него праведно желвак на лице дергается от негодования:
- Вы! Вы все, русские виноваты в этой войне!
- Я тоже?
- Все! И Вы! И все вы! Все русские!
- Понятно, - говорю, - а что ракеты летят с территории Беларуси?
- Нет, - говорит, - это Лукашенко.

Эмиграция... Я люблю наших эмигрантов, которые уже там и оттуда нас наставляют, тут остающихся. Вот израильтяне подтянулись. Смотрю, наш человек, живет в Израиле, вот только-только фотки из заграничной поездки выкладывал на прошлой неделе, а пишет:
- Вам нельзя. Вам, русским, надо сейчас жить в трауре. Есть-пить можно. А остальное - нет.
Вот интересно, взять, потратиться, прилететь в Израиль, в Бен-Гурион, прямо на прилете податься на репатриацию...
И вот скажите, я сразу, как только документы в окошко просуну, смогу перестать держать траур и вот так всех, кто остался в РФ, поучать? Или когда номер удостоверения личности мне в Израиле присвоят? Или когда уже удостоверение в пластике получу?
Где, скажите, та волшебная граница, когда я перестану быть таким же недочеловеком, как те, которые тут, в России, остаются, и стану нормальным, уважаемым всеми гражданином свободного мира?

ЭКСТРИМ В МОЕЙ ЖИЗНИ
Как я летал на парашюте за катером.
Это была первая такая самостоятельная поездка на море заграницу в 1994 году в Испанию на Коста-Браву в Лоретт де Мар.
Все было внове, все хотелось попробовать. Все плавают на "банане", я тоже плыву на банане. банан переворачивается, я раздираю об него в кровь живот и нахлебываюсь морской воды под завязку.
Все летают на катере за парашютом, мне тоже надо. Набралось человек пять. Поплыли, я последний в этой очереди. И вот, практически сразу же, как первого волонтера потащило потоком вверх за парашютом, я понял, что совершенно не хочу подниматься в небо и там болтаться. Вот совершенно не хочу, чтобы меня вот так вот тащило. Потом шел второй, потом третий, потом уже моя очередь была лететь следующим. Я понимал одно, ни на каком парашюте я лететь не хочу. Просто боюсь. Ужасно боюсь. Но отказываться было стремно, что скажут другие, вот это, знаете, пацанство, в итоге, полетел. Было страшно. Просто страшнее мало когда было. Думал только о том, как бы не е...ться.
Единственное, чем был занят мой мозг весь полет - подбирал себе место, куда приземлиться, если оторвусь от троса. Никакие красоты Лореттского залива меня не трогали. Вид на Лореттский замок волновал только с точки зрения, как я падая зацеплюсь за него куполом или стропами и повисну. И буду висеть, пок ане снимут. Если до этого не е...сь.
А главные мои слова самому себе до полета и во время были:
- Слушай, ты взрослый, нормальный, самодостаточный человек. И оно тебе вот это нужно?
И это удивление долго еще не проходило, зачем я вообще решился на этот полет?
Следующий экстрим в моей жизни случился через 7 лет. Я встал на горные лыжи и тут же сломал ногу, угодив в гипс на 4 месяца. Врачи, которые собирали мое колено на болтах и шпильках, задавали мне единственный вопрос:
- Илья Аронович, скажите, почему не шахматы?

О ПРЕОБРАЖЕНИИ
Что для меня всегда было важно в этом событии? Опыт Бога Живаго. Простые люди сподобились видеть Бога во всей Его Славе. И в этом не было ужаса. В этом не оказалось страха. В этом не было суда, обличений, казней. В этом опыте была только радость.
- Господи, хорошо нам здесь быть.
Вот это главный опыт. Вот это главное знание.
Совершенный Бог творит мир "добро зело". И на устах апостолов то же самое слово "добро", когда они говорят Ему же, о посланной Им же для них радости - радости лицезреть Его в Славе и в Свете.
Вот эта радость и надежда на то, что Бог - творец всякой радости, и сам есть Совершенная Радость.
"да возсия́ет и нам, гре́шным, свет Твой присносу́щный" - поем мы в праздничном тропаре. Что же это за свет, для чего он нам? Да все для того же, для радости.
Свет Христовой радости просвещает нас всех и наставит нас на всякую нашу радость.

На яблочки автору в честь праздника. А лучше на кальвадос.)

+7-921-645-96-07

Представим, как три ученика возвращаются с Фавора и рассказывают остальным, что видели.
А в ответ:
- Да ты чо?
- Класс!
- Да ладно!
- Не может быть!
- Блин!
- Хорош врать!
- А почему вас позвал, а нас нет?!

КАК Я НЕ ВОШЕЛ В ИСТОРИЮ
Я не ходил в августе защищать в Петербурге Мариинский дворец, где находился тогда демократически избранный Петросовет. Не пошел, несмотря на призыв столь любимого Собчака. Не пошел, потому что струсил.
Ночью радио "Балтика", первое тогда свободное радио в Питере, истошно звало всех на защиту Мариинского, а я понимал, что надо идти, что я заложник того, что не пойти нельзя. Все убеждения мои говорили:
- Иди!
Все представления о порядочности, о том, что правильно, а что нет, все прочитанные книжки твердили:
- Иди!
А идти ужасно не хотелось. Два года только как я из армии пришел. Мир грубой силы, когда решала физическая сила и ты, ею не располагающий, подвергался насилию. Физическому насилию. И все твои интеллектуальные и творческие таланты элементарно попирались каким-нибудь приемчиком или просто ударом поддых.
Пойти туда, означало как раз вернуться туда, в мир физического насилия. Что я могу? Да ничего не могу. Побьют или даже убьют. А этого не хотелось, при мысли о чужой силе и твоем бессилии просто было противно. И страшно.
Но идти надо было. И поэтому, услышав призыв по радио, я встал и стал одеваться.
И тут включилась жена. Она схватила меня в прихожей и принялась уговаривать остаться. И я постоял, постоял, поговорил насчет долга, насчет свободы, насчет, если не я, то кто же, и... уговорился. То есть остался дома. На баррикады не пошел.
Потом путч закончился, а через неделю наши добрые друзья праздновали свадьбу. И там, на свадьбе, было много молодых людей, которые не усидели дома, и пошли все же ночью на Исаакиевскую к Мариинскому дворцу. А там, у Мариинского, ничего не было, войска в город не вошли. Петросовет защищать не пришлось. Они постояли, постояли, попели песни, попили водки, покричали лозунги и разошлись.
И такая у них была похвальба, такая гордость, что вот они вышли и защитили свободу и демократию.
А я сидел такой, слегка обескураженный. И думал:
- Вот надо было пойти. Все оказалось нестрашно. Можно было сходить, и сегодня тоже пил бы с ними за свободу, братался и чувствовал себя участником, действующим лицом Истории. Чувствовал бы себя человеком с большой буквы "Ч". Детям бы потом рассказывал. Дети бы мной гордились. Надо было пойти. Жаль, что не пошел. Тем более, что это бы ничего мне не стоило. Дурак, что не пошел.
Потом, спустя годы, думал уже по-другому:
- И правильно, что не пошел. Щас бы превозносился, а так - смиряюсь. Да, струсил. Струсил. А в прочем, есть в этом особая многим недоступная причина для гордости и превозношения, чтобы через годы признаться себе и другим, что струсил. Ну кто еще столь же честен, чтобы сказать:
- Да, я был трус.
Да никто. А я вот честен.
И читатели мои любят меня за это.

Конец вечерни. В полутемном храме хор допевает "Ныне отпущаеши...", особенно отчетливо произнося последние слова:
- ... и славу людей твоих Из-ра-и-ля.
Стоящая благоговейно с закрытыми глазами возле подсвечника маленькая старушка в платочке в таком же благоговении отчетливо произносит на весь умолкнувший храм:
- И все-таки - Израиля.

Мама лежала в больнице. Приезжаю, соседка по палате,. Вера Павловна, рассказывает.
- Я в душ пошла, вылезаю, нянечка старая такая, пропитая, вся сморщенная, пьянь, одно слово, пьянь, я сколько таких повидала, она мне говорит:
- Что ж ты, сука, воды столько налила кругом?!
Я не выдержала, говорю:
- Это я сука? А ты кто тогда? А ты, - говорю, - кобыла с яйцами! Выкусила?
Нет, Вы представляете! Сукой меня назвала! Я, между прочим, в общепите и в торговле сорок лет отработала. Я сама кого хочешь сукой назову. И не только.

Я, когда бывал несчастно влюблен, говорил себе:
- Разница между мной и ею проста, едва уловима. Я не могу сегодня вечером прожить без нее. А она без меня может.

Первый читатель всех моих рассказов и заметок долгое время был известный вам Ваня. У него были эксклюзивные права. Услышав историю про Розалию Давидовну, юный кинорежиссер, не стерпев, потребовал ответа:
- Э! Минуточку! Так нечестно! Отпел он ее или не отпел? Да или нет? Да или нет?
А вот вопрос, заданный требовательным читателем:
- Какой хороший рассказ "Имя Розы". Почему Вы не можете писать такие рассказы почаще, ну хотя бы раз в неделю.
Возлюбленный читатель! Ты вообще, понимаешь, что такая трехстраничная финтифлюшка, как история про Розалию, пишется несколько месяцев, начинается, забрасывается, возвращается, переписывается, сокращается, дописывается, правится и пр?
Хотелось бы, конечно: читатель щелкнул пальцем - и тут же рассказ... Признаюсь, с этим. чтобы по щелчку, не очень.
А вот зато какими переводы последних дней сопровождались замечательными комментариями:
на творчество
на что-нибудь вкусное
спасибо Вам и всех благ
с праздником Преображения
на кальвадос
за умные мысли,
за Розалию Давидовну
спасибо Вам за Ваше творчество
великому русскому писателю

+79216459607

+79216459607

КАК Я ПОЛЮБИЛ ВИСКИ
Я оказался в Германии в самом конце 1992 года, в одной очень дружелюбной семье. Они ужасно хотели, чтобы Германия мне запомнилась и все время пытались нас чем-то удивить. И вот в один из вечеров сын главы семейства, а он работал в каой-то крупной компании и у него даже был служебный BMW, пригласил своего отца и меня к себе домой. Дома он поставил на стол стаканы и достал из шкафчика бутылку. Бутылка была старая, явно старая, с желтой жидкостью внутри, на ней было написано 1928 год. Он показал мне ее и ждал реакции. Поскольку папаша его взвел глаза к небу, я сделал так же.
- Специально для тебя, - сказал он весомо.
Он разлил жидкость по стаканам, скал свое "Прозит", надо было пить.
А запах, я вас скажу, стоял характерный.
У советских людей насчет виски был штамп:
- Виски воняет одеколоном.
Все хвастают:
- Пил виски.
Спрашиваешь:
- И как?
- Ай, - отмахивается, - одеколоном воняет.
Я пил в армии на Новый год одеколон из эмалированной кружки. Так себе удовольствие.
Вот и этот запах, ну вы знаете же, как пахнет виски, он был для меня так себе.
Но я выпил. Они выпили, выдержали паузу и зацокали языками, и стали смотреть на меня. Я тоже выпил. И тоже зацокал. Ну прикиньте, бутылке уже больше 60 лет, войну пережила где-то в подвале. Ну и я книжки читал, про старые вина, старые коньяки, старый виски. Все приличные люди, какие-нибудь там Форсайты, пили старый виски, это понятно. Поэтому я и зацокал. Но внутри мне было гадко. Противно, прямо скажу. Примерно как после одеколона в армии. А он даже не предложил еще по одной, убрал сразу бутылку назад в шкафчик. Понятно было, что такую охренительно вкусную старую вещь пьют только по одной рюмке за раз.
Я вообще в ту поездку много чего пробовал, мне даже такие экскурсии устраивали по питейным заведениям Висбадена. Но виски больше не пил. Наверное, они считали, что после такого раритета даже неудобно мне еще какой-нибудь виски предлагать.
А потом прошло два года, и мы поехали в первую самостоятельную поездку в Испанию, в Лоретт-де-Мар. Там был полупансион, в первый же день мы на ужин вкусно очень наелись и пошли за приключениями. И вот идем мимо какого-то бара. И вдруг...
Где-то в глубине гортани. Где-то у основания языка и еще немного в носу у меня вдруг родилось воспоминание того вкуса от того старого виски, которым меня угощали в Германии. Вот вы не поверите, я чувствовал вкус и аромат виски, и мне очень хотелось испытать его еще раз.
Мы зашли в бар. Народу почти не было. Подошли к стойке, уселись.
А это был, понимаете, 1994 год, всего два года свободного рынка в России. И где-то что-то уже есть, уже ларьки с амаретто на каждом углу. Но еще много мест, где еще ни хрена нет. То есть ты приходишь в кафе или ресторан, но уверенности, что ты там сможешь заказать, нет. А тут бармен видит во мне иностранца, подходит и по-английски спрашивает у меня:
- Что желаете?
А я хочу виски. Но я не уверен, что у него виски точно есть. Поэтому я говорю с легкой такой вопросительной интонацией:
- Виски-джин-текила-ром-коньяк-водка? - типа, а что у вас тут собственно в наличии?
А бармен смотрит на меня с уважением. Достает стакан, ставит напротив меня. И тоже с такой аккуратной вопросительной интонацией уточняет:
- Вам все вместе?
И у меня не хватило решимости ему отказать.
Когда он все это наливал в один стакан, он спросил:
- Вы откуда.
- Мы русские, - ответил я.
Мы потом каждый вечер заходили к нему, и я заказывал и пил просто виски. Какой-то виски, разницы я тогда не понимал. Пил виски с содовой, с колой, с биттер лемоном. Этот вкус виски, и чистого, и в сочетании, он очень отзывался внутри меня. И сейчас отзывается. Мы ходили к нему три недели. И в день перед отъездом я сказал, что мы уезжаем, и он решился спросить:
- Вы не пьете больше тот Ваш любимый коктейль, потому что он дорогой? Не волнуйтесь, на прощание я сделаю его Вам за счет заведения.
И он кому-то вдруг подмигнул и повел как-то рукой, и стало понятно, что он эту историю про чудо-русского, который пьет чудо-коктейль, всем уже рассказал. И не один раз. И все посетители стали смотреть, как он наливает в большой

стакан и приговаривает:
- Виски! Джин! Текила! Ром! Коньяк! Водка! - и он придвинул мне стакан.
А все посетители, когда он наливал, издавали свои какие-то одобрительные звуки. А когда я потом все это пил, они радовались, кажется, как никогда в жизни.
А виски? Да, я полюбил тогда виски. И сейчас люблю. А тот чудо-коктейль с тех пор ни разу не пил. Вот, думаю, может снова попробовать.