​​В ХАБАРОВСКОМ ХРАМЕ ОТСЛУЖИЛИ МОЛЕБЕН В ЧЕСТЬ ПОСЕЩЕНИЯ ЦЕРКВИ КИМ ЧЕН ИРОМ

Очередной фестиваль корейской культуры был посвящен 77-й годовщине окончания Второй мировой войны и освобождения Корейского полуострова советскими войсками 

До начала фестиваля в хабаровском храме святителя Иннокентия Иркутского состоялся благодарственный молебен, посвященный 20-летию посещения Хабаровска Ким Чен Иром.

Участие в молебне приняли митрополит Хабаровский и Приамурский Артемий и заместитель генерального консула КНДР во Владивостоке, руководитель Хабаровской канцелярии товарищ Ким Чже Чжо.
На прихрамовой территории состоялся праздничным митинг, на котором все приглашенные выступили с приветственными словами.

В завершении митинга состоялось возложение цветов к мемориальному камню, установленному 30 декабря 2018 года в память об историческом событии, с которого началось возрождение Православия в Северной Корее — посещении храма святителя Иннокентия Иркутского председателем Государственного комитета обороны Корейской Народно-Демократической Республики Ким Чен Иром.

Также для гостей была проведена экскурсия по специально созданной фотовыставке, которая рассказывает не только о визите лидера Северной Кореи в один из старейших храмов Хабаровска, но и о значимых результатах от посещения храма, плодами которого стало возрождение Православия в КНДР.

А я же, поскольку всегда на себя примерял возможность священства, все-таки у меня образование профильное,то и у знакомых священников интересовался, как они себя чувствуют, когда пожертвования тратят.
- Ну вот я смогу на бабулечкины десяточки купить себе бутылку вина, к которому привык? Или заграницу в отпуск поехать? Или в ресторан сходить? Бабулечки-то сами вина такого не пьют, в рестораны не ходят и заграницу не ездят.
Вопрос не в физической возможности, а в этике. В совести вопрос.

РУССКИЕ В ЕВРОПЕ
Заканчивали мы наше с Ванькой путешествие по Европе три года назад в Стокгольме. Оставалось у нас до парома на Хельсинки минут сорок. А приключений все еще хотелось. Прошли немного по набережной и вдруг вспомнили, что вчера тут был какой-то стрит фуд. Кинулись к стрит фуду. Ванька углядел себе бургер с беконом, я какую-то мексиканскую лепешку. Взяли. Я еще себе пива красного взял. Местного. Оно здесь вкусное. А мест нет. Переминаемся. А паром уже вот-вот.
Вдруг из-за одного стола встают 4 человека и туда тут же кидаются двое: он и она. И мы с Иваном кидаемся, насколько мы вообще умеем кидаться. Плюхаемся на скамейку. Ванька кусает свой бургер, я - лепешку, делаю глоток красного пива. Вкусно. На сидящих напротив двоих не смотрим. Но слышим вдруг.
Он:
- Гидша вот тоже советовала нам красного пива попробовать.
Она:
- Да ладно тебе, потерпишь.
Он:
- Да, как потерпишь, в горле пересохло, кусок не лезет.
Поднимаю глаза.
Русские. Давятся бургерами в сухомятку.
- Вот тут, - показываю, - пиво продают красное.
Оживляются:
- Да мы бы купили. У нас тугрики шведские кончились. А евры они не берут.
- Дык, платите по карте, тут по карте даже в туалет пройти можно.
- А карточек мы не держим. Мы банкам не доверяем.
И смотрят по-русски, грустно так на мое красное пиво.
- Ладно, - зову я его, - пошли, куплю.
Он встает. Садится. Встает. Садится. Смотрит на жену. Смотрит на пиво.
- Да пошли, - говорю, - не обеднею, пошли скорее, у нас времени нет, у нас паром уходит.
- Ой, - кричит она радостно, - А мы вам русскими дадим. Русскими возьмете?
Я уже практически тащу его за руку к пивному крану. Она отсчитывает Ваньке чего-то в рублях.
Возвращаемся, пытаюсь запихнуть в себя остатки мексиканской лепешки.
- Вкусное пиво, - говорит он, - Везде, в любом месте есть что-то вкусное.
- Это дааа, - прихлебывает она с ним из одного стакана.
- А вы откуда?
- Мы? Мы с Костромы.
- Оооо! - восклицаю я, а Ванька дергает меня за рукав, что, мол, паром без нас уйдет, - У вас в Костроме есть столовая с ужасно вкусными пирожками по 6 рублей.
- Это где ? - вскидываются оба.
- В центре. Там еще памятник мужику, - говорю, - Он сидит. Мужик сидит. И рядом столовая. Желтый дом такой.
- Юрию Долгорукому, - кричат они абсолютно счастливые, - Это "Шестая столовая", - он ее по плечу прям от счастья хлопает, - Знает нашу "Шестую столовую"! Там хорошие пирожки.
- Ой мы всё, - Ваня выдергивает меня из-за стола, - сейчас просто без нас уплывут. Мы побежали, - протягиваю ему руку.
- Спасибо. Спасибо. Погоди, - мужик хватает меня за руку, - Погоди. Щас я тебе дам одну наколку. Вдруг пригодится... Вот если едешь от Костромы в сторону Кирова. Километров триста. Так вот там есть кафе, все водители останавливаются. И там пирожки... Еще лучше, чем в "Шестой столовой". Не пожалеешь.

Вот знаете, напишу чего-нибудь. И читатель так импульсивно, пылая гневом, мне в каменте:
- Всё, отписываюсь.
Так вот, сколько я ни переходил на странички таких негодующих читателей посмотреть, никто не отписывается.

Мне очень нравится, Илья Аронович, как Вы пишете. Но денег не пришлю. Мы с Вами по разные стороны в этой войне.

Читательница попросила про тушенку.
Слушайте, если женщина просит...

Зашел в магазин за хлебом и сразу же ткнулся в стеллаж с тушенкой - и слюни потекли. И даже как-то щекой подергивать начал. И храпеть.
Вот так, щекой дерг, и всхрапываешь. И ногой бьешь от нетерпения.
Схватил банку ГОСТовской Высший сорт, хлеб, на кассу, домой.
Дома начистил четыре картофелины, поставил варить. Чтобы не ждать, открыл банку. Рука потянулась за вилкой. Кусочек холодного еще мяса - в рот. Соленое мягкое, холодное, лаврушечкой отдает, волокнистое... Помотал языком, проглотил. Уххххх...
Но нет, прочь малодушие. Сковородка, половинка луковицы, немного масла. Жарим лучок - до золотистого состояния, и потом туда тушенку из банки, медленно разогреваем.
В это время сварилась картошечка, сливаем, немного мнем и туда, в сковородочку, где жир от тушенки уже шкворчет.
И перемешиваем... И перемешиваем...
И картошка медленно разламывается и вбирает в себя эти тонкие волокна мяса и слезинки жира.
И вбирает... И вбирает...
И перемешиваем...
И бутылочку водочки, а она уже на столе, открываем, наливаем рюмку, как наш дедушка говорит - "мениск" - это чтобы горочка была, чтобы полукруг прозрачный над краями рюмки. И тушенку с картошкой - на тарелочку. И ложку, обязательно ложкой есть, чтобы никаких компромиссов.
То есть значит, рюмку с горочкой к губам, к открытому жаждущему рту. И опрокидываем. И тепло, тепло пошло в рот, вокруг языка, в горло, по пищеводу, в желудок, и разлилось по животу, по груди, по всему тебе, в руки, в ноги, в голову пошло. Щеки зажгло, уши заалели. Тепло... Тепло...
И сразу за водкой. Обгоняя сам себя, чтобы успеть, чтобы не потерять...
Обжигаясь, на кончике ложки картошку с тушенкой следом в рот.
А в ней сладость особая, и мягкость, и жирность. И так они ложатся прямо на язык и весь рот обволакивают... И та же лаврушка в ней, и аромат черного перца.
В ней жизнь, в конце концов. Вся наше жизнь в ней.
И еще рюмочку. И вторые пол ложечки тушенки....
И третью... и дальше.
И все это в тебе. И все это в тебя. И все это уже ты.
И четвертую...
И пятую...
И дальше... И дальше.... И дальше....
И снова радостно понимаешь, что этот мир - Божий.

Принимаю пожертвования на баночку кабачковой икры.

+79216459607

+79216459607

ДЕВЯТЬ ТАБЛЕТОК
утром
одна от давления
одна для сердечного ритма
одна для нормализации кислотности
одна для слизистой желудка
днем
одна для слизистой желудка
вечером
одна от давления
одна от холестерина
одна для слизистой желудка
одна для печени
9 таблеток
У Довлатова студент говорит профессору, который во время лекции принимает в себя горсть таблеток:
- Профессор, представьте, что они там, в желудке, не растворяются, а копятся горкой, все копятся и копятся...

Во главе РПЦ неблагодарные люди. Конечно, должны были окружить Горбачева благодарным почитанием за то, что дал нам свободу веровать. Но у народа не популярен, а власти наши церковные совершенно популистские. А у нынешних властей так и вообще, потому что все "развалил" и "сдал". А для нашего церковного руководства равнение на власти важнее равнения на Иисуса Христа. Чего уж говорить о простой человеческой благодарности.

Рассуждать изнутри 2-процентного уютного православного гетто про малое стадо, подразумевая, что вот ты, он, а главное, я и есть то самое малое стадо, а вот те, остальные 98 процентов, они... они сами не хотят, они другие, они не такие, как мы, Дух Святой тоже был послан им, церкви стоят на каждом углу, про Христа небось слышали, но не послушались, митрополит каждую неделю по телевизору, Патриарх в новостях и в трансляциях, чего им еще надо, этим 98 процентам, просто они не захотели, я вон своим сколько твержу, молитесь, поститесь, кайтесь, они не хотят, все бесполезно, они не такие, они не мы, мы не они, мы малое стадо...
Это обыкновенный православный фашизм.
"ИДИТЕ НАУЧИТЕ!"
Слышал ли я об этом? Слышал. А что сделал? Ничего.
Я не пошел, я не научил, я сижу в своем гетто, мне здесь приятно, тепло и сыро, мне в осуждение эти 98 процентов. Я фашист, потому что разделил мир на себя и на них.

ИМЯ РОЗЫ
(быль)
Когда Розалия Давидовна Гройсман умерла, ее младшая сестра Ираида Давидовна собрала родственников. Саму Розалию Давидовну увезли в морг, и родные сидели в ее комнате: на диване, на стульях. В углу на пуфике сидела соседка и ближайшая подруга покойной Светлана Петровна Козлова – с самой войны они с Розалией Давидовной прожили через стенку в этой двенадцати комнатной коммуналке. Обе одинокие. Обе кумушки-подружки. Нужно было решить, как хоронить Розалию Давидовну, но никто не решался начать. Все только вздыхали и шептали друг другу:
- Эх, до восьмидесяти пяти дожила…
Причем одни с тем смыслом шептали, что прожила покойница достаточно. А другие с тем, что могла бы и еще пожить.
- Ну, что? Как хоронить будем? – переспросила собравшихся Ираида Давидовна.
И тогда первой голос подала из своего угла Светлана Петровна. Она сказала:
- Розочка была тихий и добрый человек. Думаю, она достойна, чтобы ее отпели в церкви.
И никто, знаете, не возразил. Ни Борис Викторович Фейман, троюродный брат покойницы. Ни его жена Офелия Александровна, ни их сын Сереженька, юный сорокапятилетний инженер с экспериментального завода. И другие родственники тоже ничего не сказали, потому что бывали неоднократно на похоронах, а раз похороны, значит и отпевание. Немного, может быть, удивились, вот этому настойчивому и твердому «достойна». Потому что отпевание ж, обычное дело. Надо отпевать, значит надо отпевать.
И пока на следующий день Ираида Семеновна вместе с Борисом Викторовичем занималась оформлением всех официальных сторон и бумаг, связанных с погребением усопшей, зайти в церковь и заказать отпевание поручили Сереженьке.
Сереженька был в церкви раза два в жизни, причем как раз на отпеваниях, и чувствовал себя неловко. Поэтому немного стесняясь и даже оглядываясь по сторонам, будто хотел скрыть, куда он идет, зашел он в небольшой храм, который часто попадался ему по пути на работу.
Он вошел и увидел справа, как ему показалось, прилавок. А за прилавком продавщицу. Какие-то люди давали ей деньги, а она в ответ давала им свечки и книжки. Сереженька Фейман, который не знал, к кому он тут, в церкви, должен подойти, и что он тут должен говорить, почувствовал себя увереннее. Потому что если тут дают деньги и получают в ответ какие-то товары или услуги, то это просто как магазин, тут все просто. И Сережа уверенно направился к прилавку со словами:
- Мне нужно заказать отпевание.
И посмотрел серьезно на продавщицу.
И тут, надо признать, что вся дальнейшая история случилась оттого, что продавщица – а мы же, люди церковные, знаем, что она никакая была не продавщица, она ничего не продавала. Она просто принимала от людей добровольные пожертвования, правда по утвержденному отцом-настоятелем тарифу, и взамен давала людям совершенно бесплатно свечки, книжки, крестики – кто что попросит. У нас вообще, в церкви, все дают людям бесплатно. Потому что если бы мы давали людям что-либо взамен их пожертвований, то это была бы торговля и обмен, что в принципе одно и то же. А торговля в храме у нас самим Богом запрещена.
Так вот продавщица, она же на специальном церковном диалекте «свещница», трудилась на своем рабочем месте первый день, то есть была совершенно неопытна. Ей объяснили, как и куда надо записать заказ на отпевание, а вот что еще надо бы какие-то вопросы задать, не сказали.
А и она сама не подумала, потому что совсем сбилась с ног, с утра самого принимая пожертвования, раздавая свечки и раскладывая записочки на кучки: заздравные ектенные, обеденные, молебенные, из них молебенные после обедни, молебенные вечерние, молебенные перед иконой с акафистом и молебенные с водосвятием, а также заупокойные обеденные, ектенные и которые на панихиду. А так же нужно ей было записывать в отдельную книгу заздравные и заупокойные поминовения на сорокоустах, да трехмесячные, да полугодовые, да годовые. Да дело было еще перед Великим постом. То есть отдельно еще надо было принимать поминовения на Великий Пост, да еще и на ближайшую Родительскую субботу. Сами понимаете, какой широкий ассортимент.

И за каждый тип записочки и поминовения – отдельное пожертвование по своему особому тарифу.
Короче, неопытная свещница быстренько записала заказ на отпевание в специальную книгу, указав без всякого даже короткого раздумья в графе «имя покойного» - Розалия Давидовна Гройсман. И вопросов никаких Сереженьке Фейману не задала. Потому что главное для нее было в тот момент найти в длинном списке тарифов на пожертвования тариф на отпевание.
Она его нашла, получила надлежащую сумму с Сереженьки и отправила Сереженьку восвояси привозить свою покойницу в надлежащий срок:
- Только вы, пожалуйста, раньше не приезжайте, а то у нас перед вами в тот день венчание. И не опаздывайте, после вас еще одно венчание.

Сереженька, довольный тем, как ему четко удалось заказать и оплатить нужную услугу, поспешил домой, где рассказал родителям, а они, в свою очередь, сообщили по телефону Ираиде Давидовне, что отпевание заказано, а оно было как раз последним в цепочке предпохоронных хлопот.

На следующее утро Розалию Давидовну привезли из морга в церковь, куда уже собрались родственники и знакомые. Поскольку венчание еще не закончилось, то на площадке возле храма встретились, а позже и перемешались два типа людей с цветами: люди, ждавшие окончания венчания и вышедшие за этим покурить и подышать воздухом, и люди, ожидавшие начала отпевания, тоже дышавшие и курившие. Люди и те и другие были очень похожи друг на друга, они были торжественно одеты, задумчивы, у тех и у других в руках были цветы.
Те, которые приехали на отпевание говорили, например, с серьезным значительным выражением на лице:
- Да-а-а… Надо же, Розочка… Так рано…
А родственники со стороны жениха, которые не знали, как зовут невесту, кивали и говорили:
- Да-а-а… Совсем еще молоденькая…
- Хорошо бы вот так, чтобы не страдать, - подтягивался кто-нибудь из пришедших на отпевание.
- Жизнь прожить, не поле перейти, - поддакивал кто-то, пришедший на свадьбу, и косился краем глаза на свою супругу, поправлявшую высокую прическу.

В этот момент зазвонили колокола, и молодые стали выходить из церкви. И тут перемешавшиеся гости не торопились разделяться, потому что встречать у дверей молодых значительно интересней, чем стоят и ждать возле автобуса с привезенной на отпевание покойницей.
Когда свадьба вышла и расположилась как раз возле катафалка, чтобы распить привезенное шампанское за здоровье молодых, из церкви выскочила свещница, та самая неопытная, с криком:
- Ну что же вы ждете, давайте заносите скорее гроб, у нас и так нет времени, у нас же еще одно венчание после вас, я же вас предупреждала.
И тут оказалось, что из пришедших на похороны практически нет мужчин, достаточно сильных, чтобы нести гроб. Один только известный нам Сереженька, который отпевание заказывал.
И вот свещница бегает, хлопочет, а Ираида Давидовна стоит и причитает, кто же гроб понесет.
Тогда находчивая свещница побежала к свадебным гостям, мол, добрые люди, помогите гроб донести. Причем она была женщина чувствительная, вполне по-христиански мыслящая, поэтому она просила их примерно так:
- Ой, спаси вас Господь! Помогите, пожалуйста, гроб донести, глядишь, найдутся потом добрые люди, и вас также донесут.
Ну, помогли, гроб занесли в храм, поставили посередине и уехали.
А на причитание Ираиды Давидовны, кто ж потом его будет выносить обратно, свещница успокоила ее, мол, найдутся и еще добрые люди, следующую свадьбу попросим.

И так гроб внесли, поставили, открыли, украсили цветами. Свещница надела покойнице венчику на лоб и вложила в руки свечку и разрешительную молитву. Вышел батюшка – большой, полный, широкоплечий, с окладистой бородой:
- Имя мне покойницы напиши, - сказал он неопытной свещнице, - «рабы божией» и дальше полностью в родительном падеже. И в молитву разрешительную впиши.
Свещница исполнила, как просили, достала тетрадку и переписала оттуда, как звали усопшую.

Батюшка вышел весь в белом. Обратился к собравшимся. Сказал:
- Сегодня непростой для всех вас день. Ушел ко Господу близкий вам человек. Поэтому давайте, возлюбленные мои, помолимся каждый, как умеет, Господу, чтобы он простил покойнице все ее грехи вольные и невольные и принял ее в небесные свои обители. Потому что Бог, по милости своей к нам, не хочет никому погибнуть, но каждому желает спасения.
Родственники и друзья покойной вытянулись покорно вдоль гроба, отпевание началось, несколько голосов на клиросе тянули свои «амини».
Все ведь началось спокойно, нормально. Батюшка сказал слово и начал служить. Родственники молчали. Хор пел. Свещница умилялась.
Пока священник не дошел до первого «и об упокоении рабы божией». Он дошел, вчитался, еще раз вчитался, поднес бумажку ближе к глазам и произнес:
- …рабы божией Розалии Давидовны Гройсман.
Он остановился. Сам себя вдруг переспросил:
- Как?
И сам же себе ответил:
- Гройсман. Розалии Давидовны.
Он кашлянул, оглядел родственников покойной и спросил:
- У меня, возлюбленные мои, один только вопрос. Покойница крещенная?
- Конечно, - ответила с достоинством сестра покойной, Ираида Давидовна, - Родители носили нас в синагогу. И потом, когда мы были еще девочками. Мы ходили на Пурим. И на Новый Год. И мацу мы покупали всегда на Пасху. Света вон на Пасху куличи пекла, а мы мацу приносили. А что, - она добавила, как бы с вызовом, - Бог ведь один?

И тогда снова голос подала Светлана Петровна, соседка Розалии Давидовны. Она сказала:
- Розочка была тихий и добрый человек. Думаю, она достойна, чтобы ее отпели в церкви.
Возле гроба батюшка слушал их, медленно шевеля губами, потом поднял глаза и сказал строго:
- Ну? Чего расшумелись?!
*
Когда приехала следующая свадьба, двери церкви были открыты нараспашку, и свещница первая побежала к нарядному лимузину, из которого выходили молодые, с криком:
- Ой, наконец-то вы приехали! Спаси вас Господь! Помогите, пожалуйста, скорее гроб вынести, глядишь, найдутся потом добрые люди, и вас также донесут.

Сколько людей одинаково и примитивно мыслят. Если я с тобой не согласен, значит ты продался. Ну не можешь ты думать не как я, тебя купили и точка.
Ты против (...) Путина в Украине? Тебе платит Госдеп. Запад. Вообще заграница. При этом те, кто с тобой согласен, ржут над теми, кто считает, что тебе за это платят.
Ты с сомнением высказался о выступлениях некоторых европейских политиков по визам или прислушиваешься к исследованию Amnesty International о военных преступлениях (а к кому по этим вопросам предлагаете прислушиваться? К сообщениям главных штабов?). Все, тебе платит Кремль.
Причем те, кто тобой только что восхищались, аплодировали тебе, называли тебя "мужественным" и "бескорыстным", всё поняли, Аароныч продался Кремлю.
Казалось бы мне, плюнуть и на то и на другое мнение, на ту и другую глупость. Но одно меня не перестает ужасно волновать.
Где деньги? Где деньги, скажите мне, деньги где?

Я плюнул и бросил все попытки получить Шенген как безнадежные. В состоянии сильной фрустрации. Фрустрация не оттого, что в этом году, очевидно, не увижу Гентский алтарь или не поднимусь в замок Хайдельберга. А от сломанных стереотипов и ожиданий.
То есть ты ждешь уже полгода, когда кровавый сами знаете кто проявит всю свою кровавость и введет запрет на выезд. А единомышленная тебе Свободная Европа радостно примет тебя в свои объятья, коснись чего, да и вообще. А происходит наоборот. Кровавый режим границ не закрывает (а мы же так надеялись). А единомышленники отгораживаются от тебя стеной.
- Ты нам не нужен.
Мне знаете еще почему трудно? Я человек самостоятельный, я привык себя ощущать вне какой-либо общности. Я не сливаюсь в некоем надмирном единстве с российским народом, ну вот не ощущаю. И не часть какой-нибудь либеральной партии. Я просто человек, тварь Божья, единственный в своем роде, Забежинский Илья Аронович. Исключительный ровно настолько, насколько исключителен каждый человек. Со своими чувствами, мыслями, радостями, страданиями.
Так вот Шенген не дают и в Европе видеть не хотят не русских вообще, а меня, меня конкретно, Забежинского И.А. там не хотят видеть. А еще сыновей моих не хотят видеть. Внука моего не хотят там видеть. Друзей моих не хотят. Жену мою туда не пускают. Еще много-много достойных людей там не хотят. Да хоть вон Иван Петровича Сидорова, соседа моего по лестничной площадке, его тоже не хотят видеть. Его нет, меня нет, каждого из нас нет...
И вот это вот обезличивание, когда мы все тут лес, и никто из нас не дерево... Меня это просто ужасно расстраивает. Ужасно.

- Как Вам, Илья Ароныч, не стыдно думать о визах и поездках, когда война идет?
- Согласен. Только Вы, пожалуйста, перестаньте спать с женой. Еще перестаньте есть вкусное, ешьте гадкое, а лучше испорченное. Не встречайтесь с друзьями, не читайте и не смотрите интересное, не гуляйте, где красиво. Не слушайте музыки. Не вдыхайте ароматов. Увидите цветок или прекрасное здание - зажмурьтесь и бегите мимо. Спите на твердом. Лучше - на колючем. А еще лучше вообще не спите. Какой может быть сон? Когда жарко - кутайтесь, а холодно, выходите на улицу голый. Зубы вырывайте без наркоза. И бейте себя три раза в день кожаной плеткой с металлическими шариками по обнаженным частям тела.
Посмотрите, сколько я Вам замечательных советов дал, как устроить свою жизнь в эти непростые времена.

Читаю, как женщины обсуждают, носить им бюстгальтеры или нет.
Причем одна говорит:
- Я ношу.
Другая:
- А я не ношу.
- Я в юности не носила, теперь ношу.
- А я вот носила, а теперь решила снять...
- А у меня размер маленький - мне неудобно.
- А у меня - большой, мне тоже неудобно.
- Нет, если бы у меня был большой - мне было бы удобно...
Звучит очень эротично. Тем более, многих из этих дам в ленте знаешь и даже можешь представить: "в" они сейчас или "без".
Вы только не подумайте, я без капли осуждения.
Я нормальный совершенно мужик, читаю с большим интересом.

ЭТО НАШ МАЛЬЧИК
Дорогие мои антицерковные друзья. Не надо меня, пожалуйста, записывать в некие "свои". Я не ваш, я свой. А еще я церковный.
Я человек мятущийся, неспокойный, сомневающийся, рефлексирующий. Я иногда не сдержан. Я часто могу и Патриарху нахамить. Но это не меняет главного - я всенепременно церковный.
И еще раз повторю:
РПЦ МП - это Церковь.
Я - православный.
Я, может, среди наших, церковных ортодоксов, смотрюсь как либерал. Но среди вас, я безусловно - ортодокс. На том стою, и сходить мне с этого очень не хочется. Может, и сошел бы, но как там сказано в одной книжке, может, вы читали.
- Не хотите ли и вы отойти?
- Куда нам идти, Господи, у тебя глаголы вечной жизни.
Вот и я так же. Я все уже разные варианты исследовал, идти мне некуда.
Ну а вы уж простите, если не оправдал.
Кстати, и насчет Патриарха. Все время вспоминаются мне слова одной старой еврейки, Сары Соломоновны, гулявшей с внуком в песочнице:
- Знаете, а мальчика нашего мы тут сами как-нибудь поругаем.
Это наш мальчик. Мы тут разберемся.

Вот я вам расскажу про женский лифчик, какая это важная деталь
Это было 30 лет назад, я работал в одной русско-бельгийской фирме. Мне было 25 лет.
И у нас была девушка одна, она работала в бухгалтерии. Приезжая. Так вот она приходила на работу без лифчика. И не просто без. На ней были такие вязаные, в крупную вязку, прозрачные свободные кофточки или блузки, не знаю, как это назвать. Такой прозрачной сеточкой. Юная, стройная, симпатичная. Небольшая аккуратная грудь. И прозрачная кофточка. При определенном угле зрения и близости прилегания детали были видны, прикровенно, от этого еще более.
Я вам честно скажу, я сходил с ума. Я был женат, все было хорошо, но это было невозможное испытание. Просто невозможное. Нельзя было на это смотреть, но невозможно было и не смотреть. Особенно, ты сидишь за столом, а она подходит и наклоняется, и тебе бумагу протягивает... И ты видишь сквозь кофточку вот это потаенное... Я чувствовал какое-то всеобщее помрачение во всем себе. Во всех членах.
А потом наш директор, лет на 20 ее старше, неожиданно взял и женился на ней. И увез с собой в Лондон. Двух детей родили. До сих пор там живут.

Чудесный читатель из Беларуси. Прям, чувствую, как у него праведно желвак на лице дергается от негодования:
- Вы! Вы все, русские виноваты в этой войне!
- Я тоже?
- Все! И Вы! И все вы! Все русские!
- Понятно, - говорю, - а что ракеты летят с территории Беларуси?
- Нет, - говорит, - это Лукашенко.

Эмиграция... Я люблю наших эмигрантов, которые уже там и оттуда нас наставляют, тут остающихся. Вот израильтяне подтянулись. Смотрю, наш человек, живет в Израиле, вот только-только фотки из заграничной поездки выкладывал на прошлой неделе, а пишет:
- Вам нельзя. Вам, русским, надо сейчас жить в трауре. Есть-пить можно. А остальное - нет.
Вот интересно, взять, потратиться, прилететь в Израиль, в Бен-Гурион, прямо на прилете податься на репатриацию...
И вот скажите, я сразу, как только документы в окошко просуну, смогу перестать держать траур и вот так всех, кто остался в РФ, поучать? Или когда номер удостоверения личности мне в Израиле присвоят? Или когда уже удостоверение в пластике получу?
Где, скажите, та волшебная граница, когда я перестану быть таким же недочеловеком, как те, которые тут, в России, остаются, и стану нормальным, уважаемым всеми гражданином свободного мира?