НА РЕКЕ
- Все это… затягивает…
Он показал рукой на зеленую реку среди черных еще майских холмов и на пароход, который усердно карабкался вверх по течению.
- Я думаю про равновесие… Его нет.
- Эвона, о чем ты. Замахнулся…
- А что, не должно быть?
Я хмыкнул.
Официант принес теплые ржаные булочки, масло и бутылку Рислинга.
- Мне кажется, я живу в равновесии. Я верю в Бога. Я люблю свою жену. Я ей не изменяю. Я люблю свое дело. Многие мне за него благодарны. У меня выросли дети, я горжусь ими. Я сыт. Нет войны. Я могу приезжать сюда, пить вино, смотреть на реку. Я могу поехать в горы, на озеро, гулять, кормить лебедей… Знаешь, чем Австрия отличается от всех остальных стран? Например, от Германии?
Я молчал.
- Есть такое слово на немецком “gemutlich”. Это значит «уютный». Здесь настолько уютно, что не думаешь ни о чем. Просто живешь.
- Ну и?
Он подошел к краю террасы, постучал ладонью по перилам ограждения и крикнул в сторону реки, в сторону проплывающего парохода:
- Я могу даже шляпу купить! – он приподнял коричневую фетровую шляпу с пушистым пером.
Я продолжал смотреть на него, а он смотрел на реку.
- Я думаю о смерти.
- Да? – я повернулся к нему.
- Да. Несколько раз в неделю. Иногда каждый день.
Рислинг был в ведерке со льдом. Верх бутылки на теплом майском воздухе запотел, и от горлышка, вниз стекали капельки, оставляя на зеленом стекле тонкие прозрачные дорожки.
- Ты же знаешь, мой отец умер, когда мне было семь лет. Он был намного старше матери. Потом я узнал, что за год до его смерти она встретила мужчину своей мечты, не скрывала этого от отца, жила то с нами, то с ним, часто, я помню это, мы с отцом вдвоем оставались ночевать. Он был хмур и очень ласков ко мне, много читал, каждую свободную минуту посвящал мне, мы гуляли, он рассказывал про войну, про блокаду, про свое детство, стихи читал. Через несколько месяцев у него открылся рак, и он умер. Мне кажется, он умер, потому что оказался не нужен.
Он оглянулся на меня.
- Люди вообще умирают, - сказал я.
Пришел официант, разлил нам вино в бокалы. Поставил бутылку обратно в ведро. Когда наливал, держал бутылку в полотенце, отчего капельки на стекле смазались.
- Люди умирают всегда. Когда нужны, когда не нужны. Когда молоды. Когда стары. Когда счастливы и когда несчастны. Когда их любят и когда бросают. Люди вообще умирают.
- Наверно… - пробормотал он, - Люди… умирают.
Был май, самое начало. Между террасой и рекой стояли деревья, на которых редкая нежная зелень распустилась уже. Аромат этой свежей зелени наполнял воздух и без того травяной и влажный от близости реки. И еще птицы голосили. Когда мы еще ехали сюда в машине, их щебетанье прорывалось даже через закрытые стекла. Сейчас же казалось, что гомонят сами деревья многоголосыми теньками, трелями и звяками.
- В начале мая мать увезла меня к бабушке. Мы сидели в купе в вагоне, отец стоял на перроне. Чертил мне что-то на грязном оконном стекле. И я вдруг заплакал. Мы много раз от него с мамой уезжали, и я не плакал. А тут слезы потекли сами. И когда поезд тронул, и отец побежал за вагоном, я зарыдал в голос. Кричал «Папа! Папа! Я хочу к тебе».
Он отвернулся. Слышно было, что у него комок, что ему трудно говорить.
- Я его больше никогда не видел…
Я поднял бокал с вином и посмотрел через него на свет.
- Какой-то писатель назвал этот цвет соломенным. Так и пошло.
Он подошел к столу и взял свой бокал, отпил. Другой рукой показал на реку:
- Дунай весной прекрасен.
- Зачем нужно было называть его голубым?
- Не знаю. Он прекрасен своей свободной зеленой прохладой, вот этим нежным изумрудом. Помнишь что-то такое литературное «катит свои зеленые воды»? Так вот он именно катит, - помолчал, - Хорошее вино. Ты попробовал? Хозяева ресторана сами его делают. Многие из Вены знают, приезжают, запасаются у них.
- Я оценил.
- Аромат?
- И аромат, - я кивнул.
Он сам налил себе еще вина и сел за стол.
- В конце июля в городе, где жили мамины родители, объявили об эпидемии холеры. И у меня вдруг заболел живот. И я слышал, как бабушка в телефон выговаривала маме «Ты там с мужиками своими не
- Все это… затягивает…
Он показал рукой на зеленую реку среди черных еще майских холмов и на пароход, который усердно карабкался вверх по течению.
- Я думаю про равновесие… Его нет.
- Эвона, о чем ты. Замахнулся…
- А что, не должно быть?
Я хмыкнул.
Официант принес теплые ржаные булочки, масло и бутылку Рислинга.
- Мне кажется, я живу в равновесии. Я верю в Бога. Я люблю свою жену. Я ей не изменяю. Я люблю свое дело. Многие мне за него благодарны. У меня выросли дети, я горжусь ими. Я сыт. Нет войны. Я могу приезжать сюда, пить вино, смотреть на реку. Я могу поехать в горы, на озеро, гулять, кормить лебедей… Знаешь, чем Австрия отличается от всех остальных стран? Например, от Германии?
Я молчал.
- Есть такое слово на немецком “gemutlich”. Это значит «уютный». Здесь настолько уютно, что не думаешь ни о чем. Просто живешь.
- Ну и?
Он подошел к краю террасы, постучал ладонью по перилам ограждения и крикнул в сторону реки, в сторону проплывающего парохода:
- Я могу даже шляпу купить! – он приподнял коричневую фетровую шляпу с пушистым пером.
Я продолжал смотреть на него, а он смотрел на реку.
- Я думаю о смерти.
- Да? – я повернулся к нему.
- Да. Несколько раз в неделю. Иногда каждый день.
Рислинг был в ведерке со льдом. Верх бутылки на теплом майском воздухе запотел, и от горлышка, вниз стекали капельки, оставляя на зеленом стекле тонкие прозрачные дорожки.
- Ты же знаешь, мой отец умер, когда мне было семь лет. Он был намного старше матери. Потом я узнал, что за год до его смерти она встретила мужчину своей мечты, не скрывала этого от отца, жила то с нами, то с ним, часто, я помню это, мы с отцом вдвоем оставались ночевать. Он был хмур и очень ласков ко мне, много читал, каждую свободную минуту посвящал мне, мы гуляли, он рассказывал про войну, про блокаду, про свое детство, стихи читал. Через несколько месяцев у него открылся рак, и он умер. Мне кажется, он умер, потому что оказался не нужен.
Он оглянулся на меня.
- Люди вообще умирают, - сказал я.
Пришел официант, разлил нам вино в бокалы. Поставил бутылку обратно в ведро. Когда наливал, держал бутылку в полотенце, отчего капельки на стекле смазались.
- Люди умирают всегда. Когда нужны, когда не нужны. Когда молоды. Когда стары. Когда счастливы и когда несчастны. Когда их любят и когда бросают. Люди вообще умирают.
- Наверно… - пробормотал он, - Люди… умирают.
Был май, самое начало. Между террасой и рекой стояли деревья, на которых редкая нежная зелень распустилась уже. Аромат этой свежей зелени наполнял воздух и без того травяной и влажный от близости реки. И еще птицы голосили. Когда мы еще ехали сюда в машине, их щебетанье прорывалось даже через закрытые стекла. Сейчас же казалось, что гомонят сами деревья многоголосыми теньками, трелями и звяками.
- В начале мая мать увезла меня к бабушке. Мы сидели в купе в вагоне, отец стоял на перроне. Чертил мне что-то на грязном оконном стекле. И я вдруг заплакал. Мы много раз от него с мамой уезжали, и я не плакал. А тут слезы потекли сами. И когда поезд тронул, и отец побежал за вагоном, я зарыдал в голос. Кричал «Папа! Папа! Я хочу к тебе».
Он отвернулся. Слышно было, что у него комок, что ему трудно говорить.
- Я его больше никогда не видел…
Я поднял бокал с вином и посмотрел через него на свет.
- Какой-то писатель назвал этот цвет соломенным. Так и пошло.
Он подошел к столу и взял свой бокал, отпил. Другой рукой показал на реку:
- Дунай весной прекрасен.
- Зачем нужно было называть его голубым?
- Не знаю. Он прекрасен своей свободной зеленой прохладой, вот этим нежным изумрудом. Помнишь что-то такое литературное «катит свои зеленые воды»? Так вот он именно катит, - помолчал, - Хорошее вино. Ты попробовал? Хозяева ресторана сами его делают. Многие из Вены знают, приезжают, запасаются у них.
- Я оценил.
- Аромат?
- И аромат, - я кивнул.
Он сам налил себе еще вина и сел за стол.
- В конце июля в городе, где жили мамины родители, объявили об эпидемии холеры. И у меня вдруг заболел живот. И я слышал, как бабушка в телефон выговаривала маме «Ты там с мужиками своими не
👍9
ожешь разобраться, а у тебя тут, может, ребенок загибается».
В первых числах августа за мной прилетела наша родственница и увезла меня домой. Мама встретила нас в аэропорту:
- Мы едем на дачу.
- А где папа?
- Папа в больнице. Ничего страшного, он поправляется.
Дача наша была разделена на три части. Весь второй этаж сдавался покомнатно уже много лет одним и тем же дачникам, три семьи жили там с пятидесятых годов. У них был отдельный вход, своя лестница, на участке отец выделял им место под грядки и клумбы, а также был для них построен свой туалет. Первый этаж тоже был разделен. С одной стороны входили мы, там были две комнаты, кухня и веранда, которую отец почему-то называл террасой. А с другой стороны дома был вход на половину моего старшего брата – сына отца от первой покойной жены. Он был старше меня на двадцать пять лет, у него была семья, дочка. С ними жила и его тетка, сестра его покойной матери.
Вот к брату меня и поселили. Не к нам, в мою детскую комнату, а к брату. Мама сказала, что она не ночует, потому что ей надо ухаживать за папой. Она и правда каждый день ездила к нему в больницу. Но ночевать приезжала к этому своему возлюбленному.
Брат и его жена уезжали каждый день в город, на работу, за мной и дочкой брата ухаживала его тетка, звали ее баба Нона. На керосинке она жарила нам оладушки и сырники. Запах горящего масла и сырников перемешивался со сладким запахом керосина.
По вечерам приезжала мама навестить меня и снова уезжала, возвращался с работы брат, я спрашивал их, как папа. Они говорили, что лучше. Однажды я спросил брата, столкнувшись с ним в саду на дорожке:
- Когда папа поправится?
Он растерялся, не был готов к вопросу. Сказал:
- Знаешь, у него была пневмония, но сейчас уже все прошло. Передает тебе привет.
- На следующий день… - он крепко так взял бокал и снова ушел с ним на край террасы, - На следующий день мы играли с соседскими детьми где-то не на нашем участке, когда пришла баба Нона, взяла меня крепко за руку и повела меня домой. Она сказала:
- Мама приехала, она хочет с тобой поговорить.
Он закашлялся и замолчал. Казалось, собирался с силами. Видно было, что сейчас он не здесь, не на прекрасном Дунае, и в руке у него не соломенное вино, а рука пожилой женщины, которая ведет его туда, на заднюю террасу, куда приехала мама, где собралась вся родня, и они все не знают и не понимают, где те слова, которыми нужно будет сейчас ему все рассказать.
- Мы пришли, поднялись на крыльцо, и баба Нона буквально втолкнула меня в центр веранды. Вокруг, на широких диванах с валиками, сидели родственники, посередине на отдельном стуле – мама. Я вошел, и все замолчали. Я засмеялся и прыгнул маме на колени. Никто не засмеялся мне в ответ. Я увидел в углу на стуле дядю Петю. Это был наш родственник из Сибири, он сейчас приехал в Ленинград в командировку. Дядя Петя был рыжий, и у него были длинные тонкие рыжие бакенбарды. Я посмотрел на дядю Петю, а он отвел глаза, куда-то на стену, оклеенную старыми обоями.
- Ну? Как там папа?- спросил я весело у мамы.
Тогда стала совсем тихо. А мама сказала только два слова:
- Папы нет.
- Но ведь дядя Боря, - а это я называл старшего брата дядей, он был ужасно взрослый, даже старше моей мамы, - он ведь сказал, что папе лучше?
- Папы нет, - повторила мама.
И вот тогда, я ни о чем не думал, я ничего не соображал, ни в чем не разбирался, просто это «папы нет» вошло в меня и поглотило меня всего. Оно сожрало меня, раз и навсегда. Сожрало непоправимо. Я кинулся к маме на грудь, вжался весь в нее и зарыдал, я затрясся, я заголосил, я плакал, как не плачут маленькие мальчики, я весь ушел в эти рыдания, весь – в свое горе, в свою потерю, до меня до всего, до каждой моей клеточки дошло, что это значит «папы нет». Это значит, нет совсем, нет, и никогда больше не будет, никогда, никогда, никогда…
Он положил руки на перила, ладонь на ладонь. А сверху положил голову. И когда он говорил это «никогда, никогда, никогда…», голова его моталась из стороны в сторону на этих сложенных крест накрест ладонях.
Официант стоял у входа на террасу и не знал, можно ли ему подойти и
В первых числах августа за мной прилетела наша родственница и увезла меня домой. Мама встретила нас в аэропорту:
- Мы едем на дачу.
- А где папа?
- Папа в больнице. Ничего страшного, он поправляется.
Дача наша была разделена на три части. Весь второй этаж сдавался покомнатно уже много лет одним и тем же дачникам, три семьи жили там с пятидесятых годов. У них был отдельный вход, своя лестница, на участке отец выделял им место под грядки и клумбы, а также был для них построен свой туалет. Первый этаж тоже был разделен. С одной стороны входили мы, там были две комнаты, кухня и веранда, которую отец почему-то называл террасой. А с другой стороны дома был вход на половину моего старшего брата – сына отца от первой покойной жены. Он был старше меня на двадцать пять лет, у него была семья, дочка. С ними жила и его тетка, сестра его покойной матери.
Вот к брату меня и поселили. Не к нам, в мою детскую комнату, а к брату. Мама сказала, что она не ночует, потому что ей надо ухаживать за папой. Она и правда каждый день ездила к нему в больницу. Но ночевать приезжала к этому своему возлюбленному.
Брат и его жена уезжали каждый день в город, на работу, за мной и дочкой брата ухаживала его тетка, звали ее баба Нона. На керосинке она жарила нам оладушки и сырники. Запах горящего масла и сырников перемешивался со сладким запахом керосина.
По вечерам приезжала мама навестить меня и снова уезжала, возвращался с работы брат, я спрашивал их, как папа. Они говорили, что лучше. Однажды я спросил брата, столкнувшись с ним в саду на дорожке:
- Когда папа поправится?
Он растерялся, не был готов к вопросу. Сказал:
- Знаешь, у него была пневмония, но сейчас уже все прошло. Передает тебе привет.
- На следующий день… - он крепко так взял бокал и снова ушел с ним на край террасы, - На следующий день мы играли с соседскими детьми где-то не на нашем участке, когда пришла баба Нона, взяла меня крепко за руку и повела меня домой. Она сказала:
- Мама приехала, она хочет с тобой поговорить.
Он закашлялся и замолчал. Казалось, собирался с силами. Видно было, что сейчас он не здесь, не на прекрасном Дунае, и в руке у него не соломенное вино, а рука пожилой женщины, которая ведет его туда, на заднюю террасу, куда приехала мама, где собралась вся родня, и они все не знают и не понимают, где те слова, которыми нужно будет сейчас ему все рассказать.
- Мы пришли, поднялись на крыльцо, и баба Нона буквально втолкнула меня в центр веранды. Вокруг, на широких диванах с валиками, сидели родственники, посередине на отдельном стуле – мама. Я вошел, и все замолчали. Я засмеялся и прыгнул маме на колени. Никто не засмеялся мне в ответ. Я увидел в углу на стуле дядю Петю. Это был наш родственник из Сибири, он сейчас приехал в Ленинград в командировку. Дядя Петя был рыжий, и у него были длинные тонкие рыжие бакенбарды. Я посмотрел на дядю Петю, а он отвел глаза, куда-то на стену, оклеенную старыми обоями.
- Ну? Как там папа?- спросил я весело у мамы.
Тогда стала совсем тихо. А мама сказала только два слова:
- Папы нет.
- Но ведь дядя Боря, - а это я называл старшего брата дядей, он был ужасно взрослый, даже старше моей мамы, - он ведь сказал, что папе лучше?
- Папы нет, - повторила мама.
И вот тогда, я ни о чем не думал, я ничего не соображал, ни в чем не разбирался, просто это «папы нет» вошло в меня и поглотило меня всего. Оно сожрало меня, раз и навсегда. Сожрало непоправимо. Я кинулся к маме на грудь, вжался весь в нее и зарыдал, я затрясся, я заголосил, я плакал, как не плачут маленькие мальчики, я весь ушел в эти рыдания, весь – в свое горе, в свою потерю, до меня до всего, до каждой моей клеточки дошло, что это значит «папы нет». Это значит, нет совсем, нет, и никогда больше не будет, никогда, никогда, никогда…
Он положил руки на перила, ладонь на ладонь. А сверху положил голову. И когда он говорил это «никогда, никогда, никогда…», голова его моталась из стороны в сторону на этих сложенных крест накрест ладонях.
Официант стоял у входа на террасу и не знал, можно ли ему подойти и
👍9❤3😢1
подлить вина в бокалы. Я встретил его взгляд и пальцем показал, чтобы он подошел и налил.
- Еще бутылку? – спросил он.
- Давайте, - сказал я, - Давайте.
Официант кивнул и ушел.
- Все умирают, - сказал я, - Все… - поднял бокал над глазами и снова посмотрел на небо и зелень через соломенную винную влагу.
- Какое все соломенное, - сказал я, - соломенное небо. Соломенная листва. Соломенный Дунай. Соломенная жизнь…
Он поднял голову, обеими руками теперь оперся на перила и стал глядеть на зеленые дунайские перекаты.
- Прошло дней пять. Вечером я лежал в своей кровати, уткнувшись носом в стенку с обоями, я только что отплакал снова и снова все свои слезы о папе. О папе, которого нет, которого больше нет… Которого никогда не будет. Мы будем, а его больше никогда… И вдруг меня прохватило всего. Меня встряхнуло. Даже не так… Меня пробрал ледяной, неземной ледяной холод, до самого моего детского нутра:
- Папы нет, значит и меня тоже когда-нибудь не будет. Меня не будет. Меня не будет. Меня не будет. Совсем не будет. Совершенно…
И кажется, что живот от ужаса к спине прилипает, вот такой ужас.
- Меня тоже не будет…
Он стоял и глядел на Дунай. Дунай катился, быстро и ловко. Птицы галдели как сумасшедшие. Листья над водой подрагивали. Оттого ли, что на них садились мотыльки, или капельки росы падали с них на другие такие же нежные лишь недавние, едва народившиеся весенние листья.
Он стоял, смотрел на реку. Вино в его бокале, оставив две неровные капельки на стекле, горело бледным янтарным светом.
- Еще бутылку? – спросил он.
- Давайте, - сказал я, - Давайте.
Официант кивнул и ушел.
- Все умирают, - сказал я, - Все… - поднял бокал над глазами и снова посмотрел на небо и зелень через соломенную винную влагу.
- Какое все соломенное, - сказал я, - соломенное небо. Соломенная листва. Соломенный Дунай. Соломенная жизнь…
Он поднял голову, обеими руками теперь оперся на перила и стал глядеть на зеленые дунайские перекаты.
- Прошло дней пять. Вечером я лежал в своей кровати, уткнувшись носом в стенку с обоями, я только что отплакал снова и снова все свои слезы о папе. О папе, которого нет, которого больше нет… Которого никогда не будет. Мы будем, а его больше никогда… И вдруг меня прохватило всего. Меня встряхнуло. Даже не так… Меня пробрал ледяной, неземной ледяной холод, до самого моего детского нутра:
- Папы нет, значит и меня тоже когда-нибудь не будет. Меня не будет. Меня не будет. Меня не будет. Совсем не будет. Совершенно…
И кажется, что живот от ужаса к спине прилипает, вот такой ужас.
- Меня тоже не будет…
Он стоял и глядел на Дунай. Дунай катился, быстро и ловко. Птицы галдели как сумасшедшие. Листья над водой подрагивали. Оттого ли, что на них садились мотыльки, или капельки росы падали с них на другие такие же нежные лишь недавние, едва народившиеся весенние листья.
Он стоял, смотрел на реку. Вино в его бокале, оставив две неровные капельки на стекле, горело бледным янтарным светом.
👍8😢5❤1
Пришлите, пожалуйста, кто может, писателю денег на жизнь.
+79216459607
+79216459607
👍2👎1😁1
- Я православный, но апостола Павла не люблю и следовать ему не собираюсь.
И чо?
В принципе, любить тебе апостола Павла или нет - дело сугубо личное. За это щас не сжигают. Но вот только на кой тебе писаться православным? Зачем тебе это попадание в какую-то категорию, причисление себя к какой-то общности?
Проблема не только в православии. Апостол Павел и его, павлинистский взгляд на Христа и Его учение, его, Павла, интерпретация христианства - основная и ведущая в любой христианской конфессии. Куда ни плюнь, у нас, христиан, везде апостол Павел.
Павел - апостол. Другие апостолы признали его апостолом, потому что он был свидетелем воскресшего Христа. Павел говорит и учит в Духе. Если он не в Духе учит - ну ок. Можешь с ним не соглашаться. Но с кем тогда тебе вообще соглашаться. С Евангелием? Но Евангелие тоже писали или диктовали апостолы в Духе. А ты сам по какому принципу определяешь, кто из них в Духе, а кто нет? И опять же сам-то ты, когда Павлом недоволен, ты в Духе сам-то в этот момент? Или просто недоволен? Просто "как Павел" - тебе некомфортно?
Недоволен я апостолом Павлом и следовать ему не буду. А кому будешь? Христу? В чьем понимании? В своем собственном? Правильном потому, что оно мое? Мое же не может быть неправильным. Ничто мое не может быть неправильным. А даже если и неправильное, оно мое. Не приставайте.
И чо?
В принципе, любить тебе апостола Павла или нет - дело сугубо личное. За это щас не сжигают. Но вот только на кой тебе писаться православным? Зачем тебе это попадание в какую-то категорию, причисление себя к какой-то общности?
Проблема не только в православии. Апостол Павел и его, павлинистский взгляд на Христа и Его учение, его, Павла, интерпретация христианства - основная и ведущая в любой христианской конфессии. Куда ни плюнь, у нас, христиан, везде апостол Павел.
Павел - апостол. Другие апостолы признали его апостолом, потому что он был свидетелем воскресшего Христа. Павел говорит и учит в Духе. Если он не в Духе учит - ну ок. Можешь с ним не соглашаться. Но с кем тогда тебе вообще соглашаться. С Евангелием? Но Евангелие тоже писали или диктовали апостолы в Духе. А ты сам по какому принципу определяешь, кто из них в Духе, а кто нет? И опять же сам-то ты, когда Павлом недоволен, ты в Духе сам-то в этот момент? Или просто недоволен? Просто "как Павел" - тебе некомфортно?
Недоволен я апостолом Павлом и следовать ему не буду. А кому будешь? Христу? В чьем понимании? В своем собственном? Правильном потому, что оно мое? Мое же не может быть неправильным. Ничто мое не может быть неправильным. А даже если и неправильное, оно мое. Не приставайте.
👍14❤1
Пришлите, пожалуйста, кто может, писателю денег на жизнь.
+79216459607
+79216459607
👍2👎2
Женам наших духовников абсолютно точно известно, что никаких духовников не бывает.
👍21😁2
Я был знаком с одним священником, так вот матушка его была настоящая матушка. Она называла его батюшкой и мне часто говорила.
- Вы, Илья, не пользуетесь всеми преимуществами дружбы с отцом N. Ведь батюшка настоящий молитвенник. Он молится по ночам и почти все, о чем просит Господа, сбывается. У Вас, я знаю, вон сколько проблем. Вы попросите его помолиться. Поможет.
Я был глуп, самоуверен и не просил.
Если честно, он мне, вообще, казался не очень умным.
- Вы, Илья, не пользуетесь всеми преимуществами дружбы с отцом N. Ведь батюшка настоящий молитвенник. Он молится по ночам и почти все, о чем просит Господа, сбывается. У Вас, я знаю, вон сколько проблем. Вы попросите его помолиться. Поможет.
Я был глуп, самоуверен и не просил.
Если честно, он мне, вообще, казался не очень умным.
😁15👍6
- Илья Аронович, а Вы помните, что завтра пост начинается?
Я говорю:
- Знал я одного священника, ему когда предлагали принять участие в каком-то коллективном действии, например, спеть хором трисвятое, он извинялся и отвечал:
- Знаете, я сегодня почему-то ужасно далек от религии.
Я говорю:
- Знал я одного священника, ему когда предлагали принять участие в каком-то коллективном действии, например, спеть хором трисвятое, он извинялся и отвечал:
- Знаете, я сегодня почему-то ужасно далек от религии.
😁15❤11👍5
Из каментов.
- Праздновать зачатие Св.Николая? А которого, летнего или зимнего?
- Обоих.
- Праздновать зачатие Св.Николая? А которого, летнего или зимнего?
- Обоих.
😁19👍6👎3
Христианство как технология.
Что мне сделать, чтобы мне решить имеющиеся у меня проблемы?
Может быть, вы помните из детства фильм про Электроника? Где у него кнопка? На какую кнопку нажать, чтобы получить результат? Что нужно сделать, чтобы Бог нас послушал и сделал так, как хочется нам?
Где, куда и сколько свечек поставить?
Какие сколько и когда прочитать акафисты, каноны, молитвы?
Сколько раз сходить на службу?
Сколько сделать поклонов? Земных? Поясных?
Сколько и кому пожертвовать?
Как и сколько поститься?
Какому помолиться святому?
К каким мощам съездить? Вообще, в какое паломничество съездить или сходить?
Какого старца посетить?
Кому как и сколько пообещать сделать, пожертвовать, помолиться, заклинаний произнести, чтобы получилось так, как мне нужно?
Бог как волшебник с волшебной палочкой.
Бог как бюро добрых услуг.
Я меняю свои свечки, поклоны, посты, причастия, паломничества, пожертвования, молитвы - на исполнение моих желаний.
Может быть, вы знаете, где у него кнопка? Подскажите.
Что мне сделать, чтобы мне решить имеющиеся у меня проблемы?
Может быть, вы помните из детства фильм про Электроника? Где у него кнопка? На какую кнопку нажать, чтобы получить результат? Что нужно сделать, чтобы Бог нас послушал и сделал так, как хочется нам?
Где, куда и сколько свечек поставить?
Какие сколько и когда прочитать акафисты, каноны, молитвы?
Сколько раз сходить на службу?
Сколько сделать поклонов? Земных? Поясных?
Сколько и кому пожертвовать?
Как и сколько поститься?
Какому помолиться святому?
К каким мощам съездить? Вообще, в какое паломничество съездить или сходить?
Какого старца посетить?
Кому как и сколько пообещать сделать, пожертвовать, помолиться, заклинаний произнести, чтобы получилось так, как мне нужно?
Бог как волшебник с волшебной палочкой.
Бог как бюро добрых услуг.
Я меняю свои свечки, поклоны, посты, причастия, паломничества, пожертвования, молитвы - на исполнение моих желаний.
Может быть, вы знаете, где у него кнопка? Подскажите.
👍31