Насколько любимый нами, либералами, Запад переменился за последние 30 лет.
Я рос в диссидентской среде. Голоса слушал с 8 лет, то есть с 1975 года. Главная тема борьбы с СССР была какая? Правильно, свобода перемещения. 13 главу и Всеобщей Декларации Прав Человека" о праве людей на свободное перемещение я выучил наизусть в детстве. Тогда Запад стоял за свободный выезд из СССР. А СССР не выпускал.
Первый лом шаблона приключился со мной уже в 1992 году, когда меня пригласили друзья в Германию, и оказалось, что власти постсоветской России меня выпускаю свободно. А вот свободная демократическая Германия требует от меня получать визу.
- А как же 13 глава Декларации? - думал я.
Когда началась (///), первые же голоса с Запада, да и наши тут, внутри, либеральные, были про то, что:
- Все, срочно валим. Первое же, что сделает кровавый Путин - закроет выезд.
Но нет, это не Путин закрыл нам выезд. Это Запад закрыл нам въезд.
Три месяца я не могу сделать себе Шенген. Не могу, нет возможности, тут закрыто, а там не записаться, на месяцы вперед.
Теперь еще Зеленский требует от Запада закрыться от нас официально. Ну и прибалты с финнами бегут впереди него.
Мы, не добитые кровавым режимом либералы, тут в России всегда думали, наивные, что Запад это про ценности. Что коллективная вина - это было про евреев и не вернется. Потом это было про немцев, но, кажется, сам же Запад все это и осудил.
Грустная картина.
Кровавому Путину останется перестать винтить граждан по антивоенным статьям и он останется главным проводником либеральных ценностей на континенте.

Виктор Шендерович о запрете виз для россиян: «Порка по национальному признаку не имеет отношения ни к уму, ни к достоинству, ни к праву»

«Что они там пищат в свое оправдание? Ах, они его не выбирали? Ах, они были первыми жертвами тирана? И пытались противостоять ему, и гибли в концлагерях, когда Европа еще целовалась с тираном взасос и зиговала на его Олимпиаде? Ах, они бежали от Гитлера, а вы не принимали их и возвращали на убой?

Это жалкая попытка уйти от ответственности! Идет война. И все немцы сегодня на одно лицо: они часть "германского мира" и носители его агрессивной имперской культуры, они должны быть выброшены вон из цивилизованного западного общества! Полная санация и ров с крокодилами по периметру», - пишет Виктор Шендерович.

И да, если чо, кажется он ИНОСТРАННЫЙ АГЕНТ

Я понимаю по числу отписывающихся, что если в черно-белом мире ты вдруг оказываешься ни(е) за кого из двух заявленных сторон, а за какой-то свое собственное представление о здравом смысле, да еще и за какого-то Христа (как написала одна читательница "Причем тут вообще Христос? Зачем Вы о нем пишете? Война идет"), готовься расстаться со всеми твоими читателями и жертвователями. Однажды ты просыпаешься, а вокруг тебя пустыня.
Так вот, если в пустыне кто-то еще готов поддержать меня хоть какой-то денежкой, то я был бы рад любой помощи.

+79216459607

+79216459607

Да не воюю я за Шенген. Вы думаете, я идиот, считать, что вот написал заметку, и тут же дали мне Шенген?
Ну не будет у меня Шенгена. Жара спадет осенью, сядем с Машей в наш 12-летний прожорливый тарантас, погрузим Тузика и укатим в Грузию - Армению - Царьград.
Или в Таиланд улетим. Да вон Латинская Америка вся открыта и без виз.
Ну не увидятся со мной мои европейские читатели и друзья. Ну я с ними не увижусь. Ну, если опасность от режима мне будет угрожать, значит, сбегать буду не в Европу, а к условному Эрдогану. Не первый раз от сатрапии русские люди бегут в Константинополь.
Дело не в Шенгене.
Я воюю за ценности. Ценности, понимаете?
- Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы?
Европа. Что вообще такое сейчас Европа?

Я водил туристов... Ему - 70. Ей - 35. Дочке - 15. В самом цвете переходного возраста.
Мне было ужасно любопытно, в том смысле, как бы это выглядело бы у нас, в нашей семье, у моих родителей разница 36 лет, как бы это выглядело, если бы папа не умер после их с мамой 8 лет совместной жизни. И я в мои 7 лет не остался бы без отца.
Удивительные отношения между супругами. Ходят по городу, держась за ручку. 16 лет вместе. И такая разница. Я умилялся.
Ну и на себя посмотрел, на потенциального себя. Весь тот запал нехороший, который приняли потом на себя мои отчимы, мог получить от меня мой папа. Хамство, непонимание, разговор на разных языках.
А так, папа умер, страшное. самое страшное событие в моей жизни. Я плакал лет до двадцати двух, так мне его не хватало, да и сейчас плачу, чего говорить. Необыкновенный, светлый образ, почти икона. Мама всегда говорила мне:
- Подумай, как бы поступил папа? А одобрил бы папа? Разве ты не хочешь быть похожим на папу?
А что было бы?
Я видел.
- Папа! Ну, папа! Ну помолчи, наконец! Ты ничего не понимаешь! Перестань говорить об этом, это никому не интересно!
Думаю, так и было бы.
Мне в голову давно приходит эта мысль. Господь все-все, пускай и самое горькое, устрояет нам во благо. Мне-то уж точно.
Папина смерть, весь ее ужас, вся безвозвратность, перемолотили меня, перевернули, научили ценить то, что я никогда, кажется, без этой потери не научился бы ценить.
И любить.
Папа, папа, мне так не хватает тебя, я тебя люблю и по-прежнему скучаю.
Я помню, весь первый год после его смерти я мечтал перед сном в кровати. Откроется дверь, он войдет в мою комнату и скажет:
- Нет-нет, я не умер, это в больнице все напутали. Я не умер, я поправился и вернулся, теперь все будет, как прежде. Иди ко мне, сына, давай потремся как обычно носами.
Ладно... Пойду... Кажется, соринка в глаз попала...

Откуда эта вся тема прекрасная, что без монахов мир пропадет? Что без монашеской молитвы Бог давно бы уже не пощадил мир?
Кто первый сказал?
" Тебе и мне и всем нам дааалеееко до Монахов как до самого Неба.
Укрепи их Господи душевное и телесное здоровье, что Они за нас недостойных молятся днём и ночью .
И вообще-то мы живем на этом свете только благодаря молитвам Монахов и Монахинь".

ПЕТЕРБУРГСКАЯ СТАРУШКА
Это был 98-й год. Лето. Жена с сыном уехали в Турцию. Я скучал. Позвонил двум друзьям – Боре и Севе. Давно хотел их познакомить.
Было жарко.
На Петроградской, напротив «Молнии», было замечательное турецкое мясное кафе. Кебабы прямо с огня десяти видов, кус-кус, зеленый салат и водка. Пацаны приехали прямо туда, а мне было жарко и лень, и я свои четыре квартала поехал на машине.
Мы очень хорошо сидели. Боря понравился Севе, а Сева – Боре. Мы сидели часа три, наверное. И водки тоже выпили, думаю, литра три. Дымные кебабы, нарезанные тоненько южные помидоры с белым лучком…
Мы три литра выпили и решили переместиться ко мне домой. Взяли в кафе еще пару литров с собой. Вышли.
Я говорю:
- Поедем на машине.
Боря:
- Конечно, на машине – ты водишь как бог.
Сева:
- А насчет этого? – и хлопает себя пальцем по горлу.
- Как бог, - успокаивает его Боря.
И так мы стоим на жаре возле кафе, препираемся. И вдруг к нам подходит пьяненькая старушка. Ей было, думаю, лет восемьдесят. Но на ней была короткая зеленая юбка, и химия была сделана на ее седой голове. И на той химии приколот ярко-вишневый бант. И губы красной, вишневой с блеском помадой, прямо под цвет банта, накрашены.
Она подошла, оглядела неясным своим взглядом нас и наши две бутылки водки и сказала:
- Сволочи вы, я вас по всей Петроградской ищу. А вы тут бухаете.
Мы заржали.
- Хорош тут, - сказала она, - лучше выпить налейте.
- Куда, - спрашиваем мы с Борей, и бутылки именно у нас в руках, а Сева немного в стороне держится, и, вроде, в диалоге не участвует, сомлел, - Куда тебе налить?
- А что, стакана нет? Из горлышка давай.
- Не, мать, - говорю я, - из горлышка не катит.
- Из горла не пойдет, - подтверждает Боря, - Не гигиенично.
- Согласна. И мне от вас заразы никакой не надо.
Старушка беспомощно водит глазами по сторонам, секунду размышляет и вдруг глаза ее оживляются:
- Да вот, в ладошку.
И протягивает мне собранную в горсточку маленькую сухую ручку.
Я открываю бутылку, лью ей в ладошку. Она несет ее к губам, часть проливает, конечно, но несколько капель доносит. И потом уже остатки слизывает языком.
- Давай еще.
- Ты бы, может, две ладошки сразу подставляла? – спрашивает Боря.
- А давай хоть и две. А то так, с одной – издевательство какое-то над человеком, - и она подставляет две ладошки.
Боря наливает ей, она пьет из большой горсти.
- А еще?
- А не много тебе?
- Не, не лопну. У меня ведь, ребята, сегодня счастье. Или несчастье? У меня соседка по квартире сегодня померла. Давайте помянем?
Мы говорим:
- Слушай, мы уже сегодня никого поминать не хотим. Мы тебе налили немного, ну и ты не наглей.
- Братулечки! – голосит бабка, - Как же не помянуть? Соседку мою, Алену Иванну, - она икает, - и Лизавету, сестру ее.
- Ага, - говорит Боря, - невинно убиенную.
Бабку с подозрением смотрит на него и говорит:
- Откуда знаешь?
Я говорю ей:
- Не важно, - и Боре говорю, - Придется поминать.
Боря кивает. Мы наливаем ей опять в горсть, сами отхлебываем из горла.
- А Лизавету-то, - спрашивает Боря, - кто убил?
- Так понятно кто, - она протягивает ему две ладошки смотрит ему прямо в глаза, - Понятно кто, чего спрашивать?!
- Все, - говорит Боря, - не буду пить. Не могу.
- За Лизавету?
- Не могу.
Я говорю:
- Я тоже не могу, поехали. Иди, бабка, иди.
Беру Борю за рукав, машу рукой Севе и сворачиваю к своей машине.
- Погодите, погодите, - семенит за нами бабка, и вишневый бант на ее кудрявой седой голове качается в разные стороны, - Еще налейте. Не хотите за Лизавету, так хоть за внука моего. Третий год на особой за мокруху. Суки менты подставили! Налейте, сынки.
- Нет, мать, - говорю, - нету сил.
- Совсем нету, - говорит Боря.
- А что у меня мать дворянка была, есть силы? – она подскакивает ко мне, - Что комната моя вонючая на черную лестницу, там раньше кухарка наша жила, есть силы? А что Бальмонт на моей бабушке жениться хотел, это вам что?

- Что ты хочешь? – говорю я, совершенно разомлев.
- Сынки, - сникает она, - Выпить дайте.
- Нет, - говорю я, покачиваясь, - Ты вон на ногах уже не стоишь. Поехали, - машу своим.
Мы садимся в машину.
- Да как же так, - кричит она, - Да есть ли Бог на земле, сынки, чтобы старой женщине выпить дали?!
Она опускается на колени, задирает голову с бантом и начинает размашисто креститься на небо:
- Господи, скажи ты им! Господи! Вот так! – крестится она и приговаривает, - Вот так! Как мама учила! Надо чего, проси у Бога.
Боря не выдерживает, открывает дверь и выставляет ей на асфальт свою початую бутылку.
- А теперь гони!
Я неуверенно трогаю с места, отъезжаю.
Сева, слегка пробуждаясь, говорит:
- Ты бухой, а за рулем. Убьемся. Тем более бабушку вы зря обидели. Поглумились вы над ней. Теперь точно убьемся.
Боря, который недавно только вернулся из Израиля, говорит:
- Да брось ты ныть. Давайте лучше песни петь. Открывает окно и начинает голосить на весь Большой проспект «Хава нагила».
- Что ты поешь, - возмущаюсь я, - Мы же в России, - и ору в свое окно «Стою на полустаночке».
Заруливаю к себе во двор.
- Ну вот, - говорю я Севе, - а ты не верил.
Выходим из машины.
- Ну, где тут «как бог»? – спрашивает Сева. - Кто же так паркуется? Вот сюда левый борт надо, поближе к дереву.
- Не вопрос, - отвечаю я. Открываю дверь, сажусь за руль, выезжаю немного вперед и сдаю задом ровнее. В последний момент слышу страшный скрежет. Я не закрыл свою дверь прежде, чем сдавать снова назад. И ее выворотило деревом, рядом с которым я парковался.
- Как бог, - говорит Сева.
Я стою, пытаюсь собраться с мыслями, дверь и полкузова разворочены. Машу рукой.
- Пошли домой, обмоем, - у меня еще одна початая бутылка в руке.
Поднимаемся к нам на четвертый этаж. Я иду на кухню за рюмками, Сева сидит в кресле, Боря идет в туалет. Через несколько мгновений мы слышим оттуда крик. Прибегаем.
Боря включил свет, открыл дверь в туалет, но лицом не попал в дверной проем, а попал верхней губой о дверной косяк. Губа рассечена, из нее хлещет кровь.
Потом уже, когда кровь остановили и губу заклеили, и сели допивать оставшуюся водку, и я бросил подходить к окну и смотреть на исковерканную машину, Сева сказал:
- Я в Бога не верю. Но гляди-ка, вон оно как сразу же вам обоим прилетело за старушку-то.
А Боря рассматривал в маленьком зеркальце свою заклеенную губу и приговаривал:
- Ну да, ну да… И сестру ее Лизавету…

Русский человек редко требует от англичанина, китайца или папуаса любить Россию. Или любить ту страну, где они родились. Да люби ты или не люби свою Папуасию, Китай или Англию. Да и Россию ты любить не обязан. Но если ты русский, то уж будь добр Россию любить. При этом, что вкладывается в понятия "Россия" и "любить" никто объяснить не может и не желает. Но уж точно это никогда не оплата налогов и не то, что мой сын пойдет обязательно в армию служить. Всегда это что-то неконкретное, невыразимое, всегда жжение в грудях. Но вы, другие русские люди, будьте любезны испытывать со мной вместе то же самое жжение. Иначе...

Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это:
Города, человеков, но для начала зелень...

Как же мы удачно не успели получить эстонский Шенген...

Получил от доброго человека денежку, в комментарии сказано "Выпейте, пожалуйста, за наше здоровье". Сижу и думаю: вот, допустим, священнику что-то жертвуют с просьбой "Помолитесь, пожалуйста, Батюшка". Священник в замешательстве, он не понимает, что ему делать с этими деньгами, на что их можно потратить, на что нельзя, потому что никакой связи между молитвой и деньгами не существует - помолиться можно и без денег. И вообще здесь возможно некое нецелевое расходование средств: священнику дали денег чтоб он помолился, а он потратил их на сковородку для матушки и тетрадки для сына. Он даже выпить на эти деньги не может, потому что ему четко сказали: "помолитесь". Другое дело - если тебе жертвуют, чтобы ты выпил за здоровье жертвователя. Ты уже точно не идешь покупать новую сковородку жене. Или тетрадки сыну к новому учебному году. И на все предложения потратить деньги таким образом ты гордо подняв голову отвечаешь: "Извините, это целевое пожертвование". Ты идешь в магазин, покупаешь бутылку(или две) и честно выпиваешь за кого просили.
Если за кого-то еще нужно выпить, готов к получению новых целевых платежей.

Ваня говорит:
- Зря ты, папа, писал про то, как обижал бабушек. Таких никто не любит. Вот и сиди теперь без денег.

У меня была одна приятельница, известная в искусстве дамочка, мы с ней вместе выпивать любили. Много лет выпивали, лет двадцать наверное...
И вот она как напьется, начинает сразу нашу церковную жизнь обличать:
- Суки, Илья Ароныч, твои попы. Все еще в советские времена в КГБ продались.
И дальше начиналось:
- Вот этот вот поп - агент КГБ. Вот этот епископ агент КГБ. Вот этот митрополит тоже агент КГБ.
И дальше по кругу...
Ну я терпел, ну агент, ну бывает... Но однажды она опять начала:
- Вот этот вот поп - агент КГБ. Вот этот епископ агент КГБ. Вот этот митрополит тоже агент КГБ...
- Слушай, - говорю, - люди слабые. Со всяким может случиться. Вот я не стал агентом в армии, например, а очень даже был не против. Надеялся, что это от издевательств защитить поможет. Но не позвали. А позвали бы и стал. И ты тоже, - добавил я, - тоже могла бы попасть в такую ситуацию, что и ты бы стала сотрудничать и ты бы стала агентом КГБ.
И тут она как подскочит! Натурально, подскочила из-за стола. И вдруг как завизжит, как ногами затопает:
- Не смей такие гадости про меня говорить. Не смей! Ты может, и мог бы стать агентом КГБ, а я никогда не смогла бы! Никогда.
- Да чего это? - говорю, - Да зацепили бы тебя чем-нибудь. Может, старыми грехами какими, может на жалость бы взяли, может жизнью, здоровьем и свободой твоих близких и родных пригрозили бы. Очень даже стала бы ты агентом.
И тут она совершенно вышла из себя. Кричала и топала ногами, под конец, визжала просто и слезы лились градом из ее глаз:
- Нет! Никогда! А ты сволочь! Я всегда подозревала, что ты сволочь! Ты сволочь!
Она схватила свою сумочку, пачку сигарет со стола, выскочила в прихожую, и я услышал, как за ней хлопнула дверь.
Больше мы никогда не виделись.

КАК МОЙ ПАПА УМИРАЛ
Папа умер 48 лет назад 11 августа 1974 года. Ему было 62 года, маме - 26, мне - 7 лет, я готовился в первый класс. То есть он умер за 3 недели до моего первого Первого сентября.
У них с мамой после 7 лет хорошего брака образовался кризис за год до этого, у мамы случился роман с ровесником, дядей Толей, который потом будет моим первым отчимом. В начале мая 1974 мама увезла меня в Омск к бабушке с дедом. Тогда я видел отца последний раз. Он провожал нас на поезд, Московский вокзал, мы сидели в купе. И я впервые в жизни заревел от расставания с отцом. Мы уезжали с мамой часто, в Омск, и на юг. И тут ничего не предвещало. И вдруг я заревел, кричал, что не хочу уезжать от папы, хочу к папе, мама не могла меня успокоить, папа махал мне в окно, я ревел. Поезд тронулся. Отец бежал за вагоном. Я видел его в последний раз.
Мама отвезла меня и вернулась назад в Ленинград, а кризис их продолжался. мама практически не жила уже дома, приезжала иногда.
В июне, не зная про кризис, из Омска к ним приехала мамина тетушка Лиля. Она прекрасно готовила, папа любил ее стряпню, тетя Лиля нажарила беляшей. Папа наелся тех беляшей и ночью ему стало плохо, его увезли на скорой. Те методы диагностики уже позволяли сказать, что это очевидно рак. Но надо было резать, чтобы точно убедиться. Отцу ничего не сказали про рак, сказали, что полипы. Так было принято тогда, не говорить больному правду.
Они его разрезали и обнаружили опухоль, поразившую весь желудок. Зашили. Когда он пришел в себя, опять сказали, что полипы и что надо делать большую операцию. Он согласился.
Операцию назначили на конец июля. Несколько дней он провел на даче в Мельничном ручье, там было 32 яблони, которые он сам посадил и вырастил. Мама говорила, что он ходил по участку и останавливался у каждой яблони и обнимал, прощался. Отношения у них стали лучше, мама занималась им.
Ему сделали операцию, это Максимильяновская больница (тогда имени Эрисмана) на Декабристов. Если посмотреть на фасад, там есть единственный балкончик - это палата, где отец лежал до и после операции, где умер.
Это была первая в Ленинграде операция по полной резекции желудка. Длилась она 12 часов. Врача поздравляли с победой. Мама от отца почти не отходила, сидела сутками. Я был в Омске. А в Омске в то лето была холера. И у меня в Омске начались сильнейшие рези в животе. Бабушка требовала, чтобы мама приехала и что-то делала со мной. Мама отвечала, что у нее муж в тяжелом состоянии. Бабушка требовала приехать.
Короче, надо было меня как-то привезти из Омска, и отправили за мной жену моего старшего брата Галю, она прилетела посмотрела на меня, велела не кормить, накипятить воды, добавила марганцовку и сделал мне клизму. И так повезла меня в Ленинград. Надо было еще так пройти в омском аэропорту контроль, чтобы не заподозрили у меня холеру. Интересно, что сразу же после возвращения домой у меня все прошло.
Меня привезли на дачу и я там жил с семьей Бориса, моего старшего брата, с его дочкой, моей племянницей Женькой, старше меня на 2 года и с теткой Бориса, родной сестрой близняшкой папиной первой жены, звали ее мама Нонна. Вот я там жил, мама была сутками у папы, иногда приезжала ко мне.
А отец лежал в палате, отходил от операции, и ему начали давать первую еду. Маме велели тереть морковку и давать ему натуральный морковный сок. Она давала, еще она покупала ему воздушные шарики и он должен был их надувать, разрабатывать легкие. Но в районе 8 августа пошло ухудшение, температура, ужасные боли. Он очень страдал. Врач сказал, что умрет в течение суток. Мама была в ужасе и постоянно теребила его и требовала дышать:
- Дыши, роднулечка, дыши! - так она его называла.
А он отвечал, он очень маму любил, и кажется, готов был простить ей весь этот роман с дядей Толей, он говорил:
- Людонька, любимая, неужели ты не видишь, что я уже одной ногой не здесь, а там.
В пять часов утра 11 августа он умер. Врач после вскрытия сказал, что он сам делал всю операцию, но устав, поручил помощнику накладывать внутренние швы, так вот эти швы разошлись, морковный сок попал в полость живота, начался сепсис, умер

он от общего заражения крови, хотя в документах - рак.
Папа просил маму все эти последние дни привести меня к нему. Она не привела. Мне потом объясняла, что он настолько ужасно выглядел, настолько изменился, что она боялась за меня, как я отреагирую. Что я испугаюсь. Я никогда маму этим не попрекал вслух, никогда ей этого не говорил, даже в самые наши тяжёлые ссоры, но в душе мне ужасно и в детстве, и потом всю свою жизнь, да и сейчас, было ужасно жалко и его, умирающего, и себя, что мы не смогли повидаться перед его смертью, что вот этого прощания, этой последней ласки его ко мне, а моей к нему, не произошло.
Я в другом посте тут размещу свой рассказ "На реке", там описано, как я маленький, а потом и взрослый переживал папину смерть, кому интересно, можете почитать.
Мама потом сразу же сошлась с дядей Толей, он переехал к нам. Потом я ее спрашивал, а что было бы, если бы отец остался жив. Она отвечала:
- Мы были бы снова с ним вместе и счастливы, - так она говорила.
Мы с Машей сегодня съездили во Всеволожск, спели на папиной могиле литию. Его похоронили к его первой жене, и ее родне, там же его старший сын, мой брат, Боря, который умер в 1999 году. Спели литию, помолились. Я сказал Маше:
- А мне ведь до сих пор себя жалко. Мне уже 55 лет, а мне все жалко того себя, семилетнего, оставшегося без папы. Я смотрел всю жизнь на своих ровесников, на их конфликты с отцами, редко обходилось без конфликтов, и думал:
- Как же вы не понимаете, лучше любой отец, чем вот так вот, как я, всю жизнь без отца, знать, что такое самый любимы и самый любящий отец, и остаться без него.
Бывали моменты и даже периоды в моей жизни, когда мне ужасно его не хватало, не хватает и сейчас.
- Вот такая, - говорю, - Маша, у меня детская травма длиной уже в 48 лет.
Маша говорит:
- Ну да, травма. Может, к психологу?
Я говорю:
- Слушай, имеет же человек право и на травмы тоже? Может, это и не травма, а просто грусть. Грусть и любовь.

Папа, папа, я люблю тебя.

НА РЕКЕ
- Все это… затягивает…
Он показал рукой на зеленую реку среди черных еще майских холмов и на пароход, который усердно карабкался вверх по течению.
- Я думаю про равновесие… Его нет.
- Эвона, о чем ты. Замахнулся…
- А что, не должно быть?
Я хмыкнул.
Официант принес теплые ржаные булочки, масло и бутылку Рислинга.
- Мне кажется, я живу в равновесии. Я верю в Бога. Я люблю свою жену. Я ей не изменяю. Я люблю свое дело. Многие мне за него благодарны. У меня выросли дети, я горжусь ими. Я сыт. Нет войны. Я могу приезжать сюда, пить вино, смотреть на реку. Я могу поехать в горы, на озеро, гулять, кормить лебедей… Знаешь, чем Австрия отличается от всех остальных стран? Например, от Германии?
Я молчал.
- Есть такое слово на немецком “gemutlich”. Это значит «уютный». Здесь настолько уютно, что не думаешь ни о чем. Просто живешь.
- Ну и?
Он подошел к краю террасы, постучал ладонью по перилам ограждения и крикнул в сторону реки, в сторону проплывающего парохода:
- Я могу даже шляпу купить! – он приподнял коричневую фетровую шляпу с пушистым пером.
Я продолжал смотреть на него, а он смотрел на реку.
- Я думаю о смерти.
- Да? – я повернулся к нему.
- Да. Несколько раз в неделю. Иногда каждый день.
Рислинг был в ведерке со льдом. Верх бутылки на теплом майском воздухе запотел, и от горлышка, вниз стекали капельки, оставляя на зеленом стекле тонкие прозрачные дорожки.
- Ты же знаешь, мой отец умер, когда мне было семь лет. Он был намного старше матери. Потом я узнал, что за год до его смерти она встретила мужчину своей мечты, не скрывала этого от отца, жила то с нами, то с ним, часто, я помню это, мы с отцом вдвоем оставались ночевать. Он был хмур и очень ласков ко мне, много читал, каждую свободную минуту посвящал мне, мы гуляли, он рассказывал про войну, про блокаду, про свое детство, стихи читал. Через несколько месяцев у него открылся рак, и он умер. Мне кажется, он умер, потому что оказался не нужен.
Он оглянулся на меня.
- Люди вообще умирают, - сказал я.
Пришел официант, разлил нам вино в бокалы. Поставил бутылку обратно в ведро. Когда наливал, держал бутылку в полотенце, отчего капельки на стекле смазались.
- Люди умирают всегда. Когда нужны, когда не нужны. Когда молоды. Когда стары. Когда счастливы и когда несчастны. Когда их любят и когда бросают. Люди вообще умирают.
- Наверно… - пробормотал он, - Люди… умирают.
Был май, самое начало. Между террасой и рекой стояли деревья, на которых редкая нежная зелень распустилась уже. Аромат этой свежей зелени наполнял воздух и без того травяной и влажный от близости реки. И еще птицы голосили. Когда мы еще ехали сюда в машине, их щебетанье прорывалось даже через закрытые стекла. Сейчас же казалось, что гомонят сами деревья многоголосыми теньками, трелями и звяками.
- В начале мая мать увезла меня к бабушке. Мы сидели в купе в вагоне, отец стоял на перроне. Чертил мне что-то на грязном оконном стекле. И я вдруг заплакал. Мы много раз от него с мамой уезжали, и я не плакал. А тут слезы потекли сами. И когда поезд тронул, и отец побежал за вагоном, я зарыдал в голос. Кричал «Папа! Папа! Я хочу к тебе».
Он отвернулся. Слышно было, что у него комок, что ему трудно говорить.
- Я его больше никогда не видел…
Я поднял бокал с вином и посмотрел через него на свет.
- Какой-то писатель назвал этот цвет соломенным. Так и пошло.
Он подошел к столу и взял свой бокал, отпил. Другой рукой показал на реку:
- Дунай весной прекрасен.
- Зачем нужно было называть его голубым?
- Не знаю. Он прекрасен своей свободной зеленой прохладой, вот этим нежным изумрудом. Помнишь что-то такое литературное «катит свои зеленые воды»? Так вот он именно катит, - помолчал, - Хорошее вино. Ты попробовал? Хозяева ресторана сами его делают. Многие из Вены знают, приезжают, запасаются у них.
- Я оценил.
- Аромат?
- И аромат, - я кивнул.
Он сам налил себе еще вина и сел за стол.
- В конце июля в городе, где жили мамины родители, объявили об эпидемии холеры. И у меня вдруг заболел живот. И я слышал, как бабушка в телефон выговаривала маме «Ты там с мужиками своими не

м

ожешь разобраться, а у тебя тут, может, ребенок загибается».
В первых числах августа за мной прилетела наша родственница и увезла меня домой. Мама встретила нас в аэропорту:
- Мы едем на дачу.
- А где папа?
- Папа в больнице. Ничего страшного, он поправляется.
Дача наша была разделена на три части. Весь второй этаж сдавался покомнатно уже много лет одним и тем же дачникам, три семьи жили там с пятидесятых годов. У них был отдельный вход, своя лестница, на участке отец выделял им место под грядки и клумбы, а также был для них построен свой туалет. Первый этаж тоже был разделен. С одной стороны входили мы, там были две комнаты, кухня и веранда, которую отец почему-то называл террасой. А с другой стороны дома был вход на половину моего старшего брата – сына отца от первой покойной жены. Он был старше меня на двадцать пять лет, у него была семья, дочка. С ними жила и его тетка, сестра его покойной матери.
Вот к брату меня и поселили. Не к нам, в мою детскую комнату, а к брату. Мама сказала, что она не ночует, потому что ей надо ухаживать за папой. Она и правда каждый день ездила к нему в больницу. Но ночевать приезжала к этому своему возлюбленному.
Брат и его жена уезжали каждый день в город, на работу, за мной и дочкой брата ухаживала его тетка, звали ее баба Нона. На керосинке она жарила нам оладушки и сырники. Запах горящего масла и сырников перемешивался со сладким запахом керосина.
По вечерам приезжала мама навестить меня и снова уезжала, возвращался с работы брат, я спрашивал их, как папа. Они говорили, что лучше. Однажды я спросил брата, столкнувшись с ним в саду на дорожке:
- Когда папа поправится?
Он растерялся, не был готов к вопросу. Сказал:
- Знаешь, у него была пневмония, но сейчас уже все прошло. Передает тебе привет.
- На следующий день… - он крепко так взял бокал и снова ушел с ним на край террасы, - На следующий день мы играли с соседскими детьми где-то не на нашем участке, когда пришла баба Нона, взяла меня крепко за руку и повела меня домой. Она сказала:
- Мама приехала, она хочет с тобой поговорить.
Он закашлялся и замолчал. Казалось, собирался с силами. Видно было, что сейчас он не здесь, не на прекрасном Дунае, и в руке у него не соломенное вино, а рука пожилой женщины, которая ведет его туда, на заднюю террасу, куда приехала мама, где собралась вся родня, и они все не знают и не понимают, где те слова, которыми нужно будет сейчас ему все рассказать.
- Мы пришли, поднялись на крыльцо, и баба Нона буквально втолкнула меня в центр веранды. Вокруг, на широких диванах с валиками, сидели родственники, посередине на отдельном стуле – мама. Я вошел, и все замолчали. Я засмеялся и прыгнул маме на колени. Никто не засмеялся мне в ответ. Я увидел в углу на стуле дядю Петю. Это был наш родственник из Сибири, он сейчас приехал в Ленинград в командировку. Дядя Петя был рыжий, и у него были длинные тонкие рыжие бакенбарды. Я посмотрел на дядю Петю, а он отвел глаза, куда-то на стену, оклеенную старыми обоями.
- Ну? Как там папа?- спросил я весело у мамы.
Тогда стала совсем тихо. А мама сказала только два слова:
- Папы нет.
- Но ведь дядя Боря, - а это я называл старшего брата дядей, он был ужасно взрослый, даже старше моей мамы, - он ведь сказал, что папе лучше?
- Папы нет, - повторила мама.
И вот тогда, я ни о чем не думал, я ничего не соображал, ни в чем не разбирался, просто это «папы нет» вошло в меня и поглотило меня всего. Оно сожрало меня, раз и навсегда. Сожрало непоправимо. Я кинулся к маме на грудь, вжался весь в нее и зарыдал, я затрясся, я заголосил, я плакал, как не плачут маленькие мальчики, я весь ушел в эти рыдания, весь – в свое горе, в свою потерю, до меня до всего, до каждой моей клеточки дошло, что это значит «папы нет». Это значит, нет совсем, нет, и никогда больше не будет, никогда, никогда, никогда…
Он положил руки на перила, ладонь на ладонь. А сверху положил голову. И когда он говорил это «никогда, никогда, никогда…», голова его моталась из стороны в сторону на этих сложенных крест накрест ладонях.
Официант стоял у входа на террасу и не знал, можно ли ему подойти и

подлить вина в бокалы. Я встретил его взгляд и пальцем показал, чтобы он подошел и налил.
- Еще бутылку? – спросил он.
- Давайте, - сказал я, - Давайте.
Официант кивнул и ушел.
- Все умирают, - сказал я, - Все… - поднял бокал над глазами и снова посмотрел на небо и зелень через соломенную винную влагу.
- Какое все соломенное, - сказал я, - соломенное небо. Соломенная листва. Соломенный Дунай. Соломенная жизнь…
Он поднял голову, обеими руками теперь оперся на перила и стал глядеть на зеленые дунайские перекаты.
- Прошло дней пять. Вечером я лежал в своей кровати, уткнувшись носом в стенку с обоями, я только что отплакал снова и снова все свои слезы о папе. О папе, которого нет, которого больше нет… Которого никогда не будет. Мы будем, а его больше никогда… И вдруг меня прохватило всего. Меня встряхнуло. Даже не так… Меня пробрал ледяной, неземной ледяной холод, до самого моего детского нутра:
- Папы нет, значит и меня тоже когда-нибудь не будет. Меня не будет. Меня не будет. Меня не будет. Совсем не будет. Совершенно…
И кажется, что живот от ужаса к спине прилипает, вот такой ужас.
- Меня тоже не будет…
Он стоял и глядел на Дунай. Дунай катился, быстро и ловко. Птицы галдели как сумасшедшие. Листья над водой подрагивали. Оттого ли, что на них садились мотыльки, или капельки росы падали с них на другие такие же нежные лишь недавние, едва народившиеся весенние листья.
Он стоял, смотрел на реку. Вино в его бокале, оставив две неровные капельки на стекле, горело бледным янтарным светом.