Потом опять сидят. Курить соберется. Она с полка спрыгнет. Такая же, не стесняясь его, в предбанник выглянет. Ему самокрутку махоркой набьет. Он приходит. Рядом на лавку садится. Курит. Самокрутку в одной руке держит. Другой – за голое влажное плечо ее к себе прижимает. И вот так – голова к голове и сидят.
Накинут что-нибудь. Из бани домой вернутся. Она спать идет. Тянет его за собой. А он ее по волосам погладит. По носу щелкнет.
- Спи-спи.
Укроет получше. И к себе в угол. Писать. Про Испанию.

Роман был тот раз про Испанию.
Американец Роберт Джордан и девушка Мария.
Не спрашивай, по ком звонит колокол…
А она угадать пыталась, была эта Мария у него там? Или придумал? Скорее, была.

Партизаны. Коммунары. Интербригады.
Мосты взрывали. Убивали людей.
Что неймется им? Не могла понять. Живи и живи.
Слова и чувства высокие. Война. Мужество. Любовь. Смерть. Свобода.
Что ему в этих словах? А в этой Испании? Что ему в этой войне?
Не спрашивай, повторяла, по ком звонит колокол. Может быть, он звонит по тебе.
Господи, страшно-то как…

Куда лучше подойти к нему, оторвать от машинки. Обнять за плечи. К виску щекой прижаться. Скользнуть руками с плеч по его рукам. На его большие ладони положить свои.
Не решалась.
Когда писал, не решалась.

Потом долго его не было. Война началась. Писали, что он был на Кубе. Ловил германские подводные лодки. Потом в Англию улетел. В Нормандии с англичанами высаживался. С немцем тоже повоевал. Война никак его не отпускала.
Приехал уже после. Постаревший. Борода седая. Но красивый. И свой.

Егорка уже в девятый класс ходил.
Увидел его. Набычился.
Говорил только вчера ей:
- Вернется, домой не пущу. Где был столько лет?
И ей говорил, чтобы не пускала.
Сначала ждал. Сильно ждал. Потом подрос, напридумывал себе.
- Ты что Егор? Война была.
Увидел его. Вспыхнул. Взрослый уже был. Понимал, что не только война.
Глаза, как угли. Руки из карманов достал. В кулаки сжал. Выскочил. Дверью хлопнул.
- Ничего, привыкнет, - утешала его, - горячий. Отойдет...

Повела в баню. Мыла. Терла. Ласкала. А он светился просто. Никак оторваться от нее не мог. Все эти годы рвался. Все эти годы! И вот теперь здесь. Так хорошо ему было с ней.
Ни с кем. Ни с кем не было ему так. Столько войн прошло. Столько женщин. А она одна такая была. Поэтому, наверно, всегда к ней возвращался?
Сидел на крыльце. Курил. Посадил ее рядом. Опять карточки показывал. Жена в Америке была уже четвертая. Детей еще двое прибавилось. Разглядывала. Этот, вроде, похож на него. А тот, постарше, - не очень.

И на него смотрела во все глаза. Не могла насмотреться. Морщины на лбу шли ему. Челка седая. Лицо широкое. Окладистая борода. Грубый свитер с воротом, закатанным под горло.

На крыльце так сидели. Потом повернул ее. Лбами друг в друга уперлись. Он ей ладонь тяжелую на затылок положил. И вот так лоб ее еще теснее к себе прижал. И свет в глазах ясный. Такой ясный. Глаза в глаза. Вот так. Глаза в глаза. И глядит на нее. Глядит. И шепчет. Первый раз разобрала.
- The sun also rises!
Спросила, что значит. Рассказал.

Потом часто приезжал. Про старика рыбака писал у нее. И про море. И про Париж книжку последнюю. Грустная книжка получалась. Праздник-то он, конечно, праздник. А все грустная.
Видно, что раздирало его. И в Париж тянуло. И к ней. И в Америку. И на Кубу. И океан был нужен. И к Мезени прирос.

А и она понимала.
Всего не схватить человеку.
Так понимала.
Пытается, мол, ухватить все. А руки-то – вон они – хоть и широкие ладони, не унесешь.
А он все же старался унести.
Да только, она думала, что если всего хорошего по чуть-чуть – так это вряд ли лучше, чем одного самого лучшего, но полной горстью.
Жалела его.
Ей-то свое самое лучшее обеими горстями давалось. А его не торопила. Берегла.

Годы шли. Уезжал. Возвращался.
Егорка примирился с ним. Выкидывал, конечно, фортели. Горячился. А что возьмешь? Молодой. Да кровь испанская.

По всему видела, Егорка любил его. Отцом считал. Ревновал только. Глупый.
Потом он сам же его в Архангельск в институт летом на пароходе и отвез. В общежитие устроил. Денег дал на расходы. Помогал всегда. Потом в Москву помог перебраться.

Еще проходили годы. Уезжал. Возвращался. И снова возвращался.
И вот однажды собрал вещи. И уехал опять в Америку. Сказал, что вернется скоро. Насовсем вернется. Не говорил, что насовсем. Но чувствовала, что уже хотел насовсем.
Тревожно было. Отпускать не хотела. Да, как не отпустишь?

Сначала на Кубу поехал. В Америку потом перебрался.
Она читала опять, что все было там не так. Плохо все там у него было. Шпионили за ним в Америке. Подслушивали. Боялись, что он коммунист. А он все это знал. Знал, что ненавидят его.
Пытались лечить насильно. Сумасшедшим объявили. Он не давался. Это была тоже война. Его война.
Но услышала, что упекли его в больницу.

И она подумала, что все. Конец. Из больницы этой не вырваться.

Ужас пришел. Пустота. Как будто нет его больше. Сидела вечером за столом. Рукой оперлась. Поднялась со стула. Что делать-то?

Не могла без него. Жизнь прошла с ним. Всю жизнь с ним прошла. Через Испанию и Африку. Через первую войну и через последнюю прошла с ним вместе. Все войны его пережила-перестрадала. Все.
Все книжки его знала наизусть. Хоть и не читала их никогда. Но знала. И про Мичиган знала и про Коннектикут. И про озеро Эри. И на Ки-Уэсте с ним жила. И во Флориде была. И Кубу видела.
Знала, какие закаты там. Какие кубинки черные, тоненькие и гибкие. Океан видела. Как песок шуршит под волнами. Как под ногами босыми шелестит. Все слышала. Даже ром пробовала. И запах сигар. Запах его сигар гаванских узнала бы сразу. Хотя у нее ничего не курил он, кроме махорки.
Про Париж все знала. Монмартры все его с Монпарнасами. Со всеми ихными кафешантанами. Вот этими вот ногами протопала. Все Парижские бульвары исходила. И Гертруду Стайн, подругу его парижскую, терпеть не могла. Только ему про это не говорила.
Какое это потерянное поколение? Не встречала она. Любить надо. Любить. Он, когда бывал у нее в Мезени, он потерянным не был. Она любила его.

И еще на корридах бывала. Дивилась красочным цветастым бандерильерос. Разодетым в золото пикадорам. Стройным матадорам в дурацких шляпах, размахивающим красной мулетой перед носом рассвирепевшего зверя. На плече его пряталась, когда бык поднимал на рога самых отчаянных, сбрасывал и топтал их ногами. Вместе с толпой мадридцев вскакивала со ступеней арены, белыми платками приветствуя победителя.
А еще от разъяренных быков с ним в толпе убегала по узким улицам Наваррской Памплоны. И на львов охотилась в Кении. И тунцов гигантских ловила с ним на лодке в заливе.
И та медсестра английская, первая его любовь – это тоже она сама и была. Это точно знала.

Не вернется.
Вскочила совсем. Куда бежать?
Ах, ты, Господи! Что же делать. Не вернется ведь! И что?
На стул назад опустилась. Руки повисли.
Да что ж это!
И кинулась глазами искать по дому. Знала, что ищет. А вот где? В буфете? В комоде? В сундуке?
В сундуке! Бросилась. Открыла. Сверху прямо журнал лежал с его фотографией. Написано было «LIFE». Такой взгляд был светлый у него на этой обложке. Такой родной. Доставала по вечерам. Не могла наглядеться.
Еще берет его лежал. Забыл его давно. Она и хранила. Еще жилетка его была. Давно, до войны он носил. Оставил. Не стал с собой забирать. Еще платок его носовой. Этот недавний. С последнего приезда. Платок выпал из кармана у него. Подобрала. Оставила себе. Он уехал. А она доставала иногда. К носу подносила. Его запах был. Так сердце сжималось! Такое тепло в груди стояло!
Разбирала дальше. Вещи были свои. Рубашка, в которой первый раз она его стала. В этой рубашке взял он ее тогда. Как платье свадебное хранила. Кофточка с шитьем из Парижа, которую подарил ей перед войной. Веер черный. Из Красного Мадрида.
А вот Егоркина рубашка, в которой из Испании привез его. Материн платок. Очки отцовы. Жестянка с лоскутками. Где зуб слоновый. С фотокарточками.
И в самом низу. На дне. Сверток.

Ни разу. Ни разу ведь не доставала. Боялась, а вдруг и нету его теперь. Как мать умерла, так ни разу и не взглянула. Сверток был материн. Но увидела. Обрадовалась. Схватила. Села на кровать. На колени к себе положила. И руками слезы с лица вытирает. И что теперь делать? Кто теперь знает, как теперь? Что сделать-то нужно?

Сидела на кровати, сложив на коленях руки. А между рук ее лежал на юбке прямоугольный сверток. Желтые газеты. Под ними – рогожка. Под рогожкой – вязаная белая салфетка. Мать сама вязала когда-то.

Развернула. Испугалась. Вскочила с кровати. А сидя-то можно разворачивать? Достала.
Кусок темной доски оказался в руках. Провела ладонью. Пригляделась. Глаза еле заметны. Лица почти не видно. Полукруглый платок. Ребеночек на руках.
Что теперь делать-то? Куда поставить? На буфет? На окно? Вспомнила. Где матери с отцом фотографии. Вот туда. В угол. А ничего, что с ними? Они ж мертвые. Может, и ничего. Они хорошие люди, вроде, были. Так чего? Поставила.
И что? Что?
Встала перед ней. Выпрямилась. Ах, ты! Потрогала волосы. Простые волосы. Куда? Кинулась. Платок сдернула. Завязала голову. Челку убрала. И встала опять.
Что сказать-то надо? Что сказать? Никогда не говорила. Так что сказать-то? Остановилась. Руки опустила. Перед собой возле юбки держит. Заплела пальцы. На доску темную еще взглянула. На глаза Ее, чуть видные, еще посмотрела. На платочек округленький. На Младенчика спеленатого.
И вдруг пальцы заломила. И слезы сами потекли. И так стояла. Плакала. Тихонько подвывала сама себе. И долго-долго так стояла. Долго-долго.
И проплакалась уже. И светлее стало. И полегчало. Отлегло.
Стояла. Не сходила. Уходить не решалась. И только глаза вытирала. Ждала.
Сзади, в той комнате, дверь открылась. Он вошел.
Знала, что он. А только не знала, можно ли отвернуться теперь? Можно ли? Подняла глаза. Еще раз взглянула. И, вроде, поняла, что можно.

Он стоял в дверях. Смотрел на нее. Волосы седые. Тот же грубый свитер под горлышко. Очки на носу. И глаза улыбаются. Хорошо так, задорно улыбаются.
И поняла, что навсегда вернулся. Навсегда.

Стали жить потихоньку. Он по утрам снег на дворе чистил. Дрова колол. Топил печку. В магазин ходил за хлебом. Окулов с Коткиным заглядывали. Бывало, и бутылочку разопьют. Ездил с ними весной на корюха. А летом семгу брали на поплавень.
В воскресенье в клуб ходили. Кино смотрели. Идут под ручку. Бабка Иконникова через забор поглядыват. Быков Пал Прокопыч с телегой возится. Тараканова-красавица с крыльца рукой машет.

Придут домой. Она на стол соберет. Сидят. Обедают. Друг на друга смотрят.
Потом она по хозяйству. А он – снова писать. Очень хорошо ему нынче писалось. Очень славно. Все надеялась, а вдруг про Мезень?
Ночью спать пойдет. И позовет его с собой. И все-все в нем знакомо. Все-все.
И она все его морщинки на лбу знает. И все запахи его. И вот так лежат рядышком. Как и всегда, она – на его руке.
И снова писать уходит.

Пока за водой ходила, в самоваре кофе приспел. На стол перенесла. Полезла в печку. Треску в ладке достала. Хлеб нарезала. Поставила тарелки. Бокалы. Из шкафчика бутылку вина выставила. Открыла.
- Ужинать собрала. Пойдем?
Еще раз в зеркало взглянула. Волосы поправила. Он подошел. В руках держал газеты. Обнял. Пальцами своими пожал ей пальцы. Наклонился. Вдохнул, чем она пахнет. Поцеловал за ухом. Отпустил. Сел напротив.
Был он в синей с белым полосатой рубашке. Поверх ее – белая жилетка. Седые волнистые волосы слегка на лбу. Борода аккуратно пострижена. Рукава расстегнул. Отодвинул к локтям немного.
Налил вина. Ей налил. Себе.
Подпер бороду пальцами. Так, что указательный – у него на губах остался. Хлопал этим пальцем себе по усам.
Посмотрел на нее. Помолчал. Глаза прищурил. Правой рукой протянул ей газету. А сам бокал взял. Отпил.

Стала читать. Написано было так:

«2 июля 1961 года в своём доме в г. Кетчуме, штат Айдахо, США, через несколько дней после выписки из психиатрической клиники, застрелился из любимого ружья, не оставив предсмертной записки, великий американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе Эрнест Хемингуэй».

Дочитала.

Полосатая кошка прыгнула вдруг с пола на стол и уселась возле него. Стала тереться головой об его руку.
Не стал сгонять. Гладил. Кошка урчала.

Она отложила газету.
Прошлым летом, второго июля, когда она точно знала, что он уже умер, что, нелепо раскинув руки, лежит в перепачканном кровью свитере на террасе своего дома в Айдахо, входная дверь хлопнула за ее спиной. Замерла тогда. Не знала, можно ли обернуться. Не могла решиться. А когда обернулась и посмотрела, он стоял в проеме и смотрел на нее. Голова слегка набок. Борода седая. Веселые озорные глаза.

Вспомнила, медленно отпила вино и с тем же прищуром поглядела теперь на него, на кошку.
Поставила бокал. Подошла к нему. Обняла за плечи. К виску щекой прижалась. Скользнула руками с плеч по его рукам. На его большие ладони положила свои.
Кивнула на газету, на которой теперь сидела кошка.
- Они просто ничего не поняли. Вообще ничего. Спросили бы у меня, я бы им рассказала.

Поднялся. Взял руками ее за голову. В ладони взял ее лицо. Прижал к плечу своему. И так стояли.
Протянул руку и повел в комнату.
Таким был теплым. Таким небыстрым. Таким нежным. Такие слова говорил ей впервые. Впервые.

Впервые остался с ней. Впервые потом к машинке своей не пошел. Всегда уходил. А нынче остался.
Теребил ее волосы между пальцами. Разминал в ладони.
Повернулась к нему. Голову приподняла на локте. Посмотрела. Пальчиком челку ему седую на лбу разобрала на прядки. В глаза заглянула.
- Знаешь, от Егора письмо пришло. В Москву зовет. Квартиру новую получил. Съездим? Внуков посмотрим. Ну? Может, на майские? Ну, что ты смотришь? Что? Правда? Не обманываешь? Точно не обманываешь? Ой! А я никогда-никогда еще из Мезени не уезжала! Никогда-никогда!
Упала щекой ему на плечо. Обвилась руками вокруг его руки.
- Учти, я трусиха. Трусить буду ужасно. Ужасно.
Улыбался. Гладил по голове. Целовал. Так и заснул на спине, когда она на плече у него затихла. Думал, что и она заснула.
А она приподнялась. Посмотрела на него спящего. И лицом уткнулась туда, где кучерявились седые волосы у него на груди. Поцеловала.
Осторожно встала с кровати. Укрыла получше. Как он укрывал ее много лет. Накинула халат.

И вдруг, никогда не решалась, а теперь решилась.
На носочках, босиком, побежала в ту комнату, в тот угол, где он работал. Зажгла осторожно лампу. Над пишущей машинкой, над зеленым сукном склонилась.
На белом листе, наполовину торчащем из машинки, тонким черным «курьером» рассыпалось:

«В городе Мезени, недалеко от Белого моря.
В устье большой реки, чье название звенит, как местные сквозняки.
Разливающейся здесь весной, как Великое озеро Эри.
Живет женщина, похожая на Жюльет Бинош.
У нее волосы цвета пепла сухой травы.
И в глазах будто отражается Мичиганское небо.
И если Бог приведет ее когда-нибудь на твои пути,
То ты никогда не сможешь уже перестать называть ее своею»

Больше ничего не было. Дальше был – чистый лист.

Тихонько выключила лампу. И так же на цыпочках вернулась обратно.
Вокруг кровати обошла. Остановилась. Стала перед иконой.

Ясная ночь была. Лошадь соседская тихо ржала во дворе у забора. Ходики тикали на стене. Лунный свет отражался от снежного поля, от берега реки и заглядывал во все окна. Лик под фотографиями на темной доске оживал от этого света.

Седоволосый бородатый мужчина, чьи портреты висели над письменными столами лучших его современников, позабыв о человеческой славе, тихо спал, раскинувшись на кровати, в маленьком деревянном домике на берегу северной великой реки, ни капельки не похожей на озеро Эри. Даже во сне он думал о женщине, ради любви которой, может быть, Бог только и произвел его на этот свет.
Лицо его было спокойно. И дыхание ровно.

Возле кровати, босая, на лоскутной дорожке, стояла она. Ни на кого не похожая. Переступала с ноги на ногу. Шевелила губами.
Что сказать нужно, так и не понимала. Не понимала, но сказать хотела.
Так сказать хотелось, так воскликнуть, чтобы слова вырвались.
Чтобы взлетели.

Стояла. Сдержаться не могла. А почему-то вышло виновато:
- Можно к нему теперь пойду? Можно?
От нетерпения теперь переступала ногами. Теребила руками края халата. Взгляд счастливый в окно косила.
Лунный свет становился бледнее. Ночь рассеивалась. Небо окрасилось ярче. Розовое золото разливалось над темным еще лесом. И увидев занимавшееся над рекою утро, поняла, что хотела не попросить. Просить было нечего. Все было дано итак без меры. Хотела рассказать. Рассказать про все их несказанное счастье. Про то, что горсти теперь полные у них обоих.
И радостно и горячо зашептала, как он:
- The sun also rises!

- The sun also rises! - шептала она Богородице по-английски слова, которые говорил он всегда ей в радости, - The sun also rises! – рассказывала она Ей.
- The sun also rises! - повторяла она, пристроившись на его руке и прижимаясь к нему всем телом.
И когда он сам уже всю ее к себе потянул. Обнял другой рукой. Сам прижался. И сонными губами, щекоча седой бородой, поцеловал ее возле уха. С благодарностью прошептала снова:
- The sun also rises! И восходит солнце!

А нам так понравилось в Витебске, что мы решили поменять все планы и отправиться завтра дальше по Беларуси.

Человек просится в друзья, читает, каментит. А потом пишет под просьбой о пожертвовании:
- Ароныч, ну оторви уже задницу, найди работу.

Давайте я вам расскажу про беларуские карты, а во второй половине про практическую сторону поездки.
У них есть минусы и плюсы.
Главный минус: если завтра Лукашенко влезет в войну, или Путин начнет присоединять Бенларусь к РФ и присоединит, то на Беларусь обрушатся те же санкции. что и на РФ - из нее уйдут Visa и МС, и банки тоже все пойдут под санкции.
Но пока этого нет, остаются плюсы.:
1. Это близко - ночь на поезде до Минска или Витебска от Москвы и Петербурга.
2. Можно уложиться за один день, если не нужна именная карта
3. Если ждать именную карту, то проживание и питание на несколько дней - не дороги совершенно для российских столичных жителей.
4. Карты легко (пока) пополняются из РФ через систему МИР
5. Карты не очень дороги
- в одном банке открытие 2-х карт (моментальной неименной и именной) и 3 года обслуживания стоили порядка 6.000 российских рублей разово
- в другом одна именная карта стоила порядка 3.500 р.рублей тоже разово.
В третьем грабительский депозит для нерезидентов на пластик, но виртуальную карту, которую можно привязать к телефону, можно открыть совершенно бесплатно.
Алгоритм действий.
Вы приезжаете и первым делом идете покупать беларускую симку. Мы подключились к Life.
Затем идете в банк, который выберете. Я не буду говорить, в каком банке мы открыли счета, соберетесь в беларусь, вам все равно понадобится актуальная информация, что там у какого банка с санкциями, какие тарифы, и пр. Я брал актуальную информацию на форуме Винского, там целый раздел есть про оформление карт в Беларуси и у моих беларуских читателей и тех, кто уже прошел по кругам, получил карты и съездил с ними за границу.
Мы сделали карты в двух банках. В одном срочную и именную. В другом - именную. С именными все предупреждают, что надо ждать до 10 дней, но нам обе сделали за 3 дня.
Как пополняются карты из РФ. Открываете в РФ МИР. Без нее вам все равно нечего делать в Беларуси, а с МИРом можно рассчитать везде и снять деньги. В Беларуси открываете виртуальню карту БЕЛКАРТ в Белинвестбанке. Переводите рубли на Белкарт. С Белкарта переводите беларуские рубли на свою новую беларускую Визу или МС. Мы проверяли, как работает. Итоговый курс конвертации на сегодня был 61 рубль за 1 евро. Для сравнения, курс ЦБ сегодня 56,36. Курс наличного евро в СПб - 72-74 рубля за 1 евро.
Дополнительно.
Платить по карточке МИР за покупки в самой РБ выгоднее со Сбера, курс был лучше, чем у Тинькофф. Снимать наличные - лучше с Тинькофф. У Сбера и курс оказался хуже и комиссию с каждой операции берет 150 рублей. У Тинькофф - без комиссии.
Отличную 1-комнатную квартиру с отличным ремонтом и даже кондиционером мы снимали за 2.000 р.рублей в сутки.
Такси в любой конец Витебска стоит от 60 до 150 р. рублей.
Очень дешевые продукты, лекарства, даже корм для Тузика, все дешевле в 1,5 - 2 раза.
Косметика, девушки и дамы, косметика дешевле нынешних российских цен - в 2 раза почти!
Для сравнения, сыр беларуский, который лежит в наших Пятерочках всяких, стоит порядка 400 р.рублей, а в РФ - уже под тысячу.
Да, прокладки и тампоны - в 2 раза дешевле. То есть поездку можно в некотором роде окупить, купив с собой в РФ какие-то вещи и продукты.
Бензин - примерно как у нас - 50 р.рублей.
Кофе на вынос - 450 мл - 110 р.рублей
Свежие фрукты, соки, колбасы - все дешевле, колоссальный выбор и кажется, лучше.
Витебск - очаровательный город, едем дальше.
Прошу денег на бензин и на жизнь.

Украинцы ругают беларусов, что с территории Беларуси к ним прилетает.
Беларусы отвечают на это украинцам, что если б украинцам в 2020 было бы не насрать на то, как разгоняли новую жизнь в Беларуси, то сегодня бы не прилетало.

Милая девушка продавец в Витебском гипермаркете отрезала мне уже 100 граммов одной кровяной колбасы и 150 другой, 170 граммов одного зельца и 110 другого, нарезала полендвицу и немножко сыровяленного балыка, и я, оглядывая все это богатство, ей говорю:
- А давайте еще кусочек какой-нибудь ливерной?
- Возьмите вот эту, - радостно восклицает она, - я сама ее всегда беру.
- Вы? Ливерную колбасу?
- А что делать? - отвечает она, опершись локотком на стеклянную витрину и положив подбородочек на ладошку, - Приду с работы, сядем с кошкой друг против друга. Достану ливерную, ей кусочек, мне кусочек. Ей кусочек, мне кусочек.

Мы в Гродно с окнами на кладбище.

Совсем сдурел...

Мы ехали в сторону Минска, и вдруг надпись "Хатынь". Я не был готов, просто по указателю на скорости свернул влево.
Говорю Маше:
- Хатынь
Маша не знала, что такое Хатынь.
Приехали, 5 км всего от шоссе. А у нас же Тузик в машине, мы переезжаем в Гродно.
Тузика в переноску, пошли.
А Тузик у нас уже совершенно обкатанный и закаленный, и переноска - его любимый домик. И вдруг его начинает колотить. Он трясется весь. Мы только до памятника отцу с погибшим сыном на руках дошли, ему плохо. Без всякой мистики. Мы развернулись и назад, в машину. Поехали дальше.
По дороге читали про Хатынь.
Короче, партизыны из "Отряда Дядя Вася" убили командира немецкого батальона, олимпийского чемпиона 1936 года по толканию ядра, всеобщего любимца, знакомого с самим фюрером. И эта история, когда они сначала расстреляли 26 женщин, которые рубили лес поблизости , а потом еще, когда увидели, что партизаны шли через Хатынь, 130 жителей деревни, из них 75 детей, заперли в бараке и подожгли, и всех, кто пытался выбежать, расстреливали. Эта история была просто местью за убийство, как они считали хорошего человека. 149 человек за раз.
А потом я говорю:
- Маш, глянь, вдруг есть альтернативная версия?
- Есть, - говорит, - это не немцы, это старые дела НКВД.
- Кто источник?
- Виктор Суворов.
- Понятно, - говорю.