- Нас тоже однажды возили к одним мощам. Понравилось.

- Илья Аронович, скажите пожалуйста, как Вы относитесь к употреблению крови в пищу?
- Употребляю с удовольствием. Особенно кровь православных крещенных младенцев.

О ПРЕКРАСНОМ
Тоненькая маленькая белокурая девочка подбегает ко мне, обнимает ручонками мой огромный живот и, глядя в мои затуманенные суетой глаза своими ясными детскими голубыми глазками, звонко кричит:
- Толстый дяденька! Как тебя зовут?
- И-и-илья... - неуверенно отвечаю я.
- Толстый дяденька Илья! Какой же ты красивый

Тут один мужчина ужасно удивился, что Илья Аронович, который и к этому критично и к тому относится, а вдруг сам умиляется каким-то там мощам и до сих пор из Церкви со всем ее мракобесием не перешел и не сбежал куда-нибудь в другое более нормальное место.
Отвечаю.

КАК Я ПРИШЕЛ В ЦЕРКОВЬ И ПОЧЕМУ Я ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ
В тот год я сломал ногу, и у меня умерла собака.
В начале года я решил научиться кататься на горных лыжах и сломал ногу. Две операции, ужасные боли, четыре месяца в гипсе, из них три месяца активной жизни на костылях, в офис на 4-й этаж по лестнице вверх-вниз.
Летом умер наш сенбернар, самая большая собака в городе. Самая добрая, бесполезная и глупая. Самая хлопотная и ласковая. Он был мне как сын. Я встал утром на даче. Пошел в баню, там был туалет, а он лежит, уже окаменевший на пороге. Пошел к трактористу знакомому, он выкопал яму на холме, у леса. Закопали. Его звали Филя.
А еще моя добрая подруга, сейчас она замужем сами знаете за кем, а тогда еще с предыдущим мужем пришла, пила со мной водку и сказала:
- Илья Ароныч, ну что это? Чем ты занимаешься? Не надоело тебе быть торгашом? Нашел бы ты себе какое-то приличное дело, вот хоть в священники пойди.
Бабушка наша, кстати, мне двенадцатилетнему говорила, когда я объявлял, что хотел бы стать театральным режиссером:
- Режиссер – это не серьезная для тебя профессия. Тебе, Илья, надо быть дипломатом или священником.
И я, кстати, сразу после школы ездил в нашу Духовную семинарию, посмотреть, что надо, чтобы туда поступить. Но понял, что для меня, пусть и верящего в Бога, но не крещенного тогда, совершенно далекого от Церкви, это будет означать переход в какой-то иной совершенно мир, с которым я не знаком. И потом я еще боялся, что вдруг мне нельзя будет жениться, а я не знал, можно или нельзя, а я тогда был влюблен все-таки в девочку Олю…
Мне было 33, когда в феврале в меня закрутили два блестящих самореза и одну металлическую шпильку, на них собрали мое сломанное колено. И теща моя сказала мне:
- Илюша – в 33 года – ты прямо как Иисус Христос.
А в конце сентября мы поехали с друзьями к нам в Пушкинские горы, а оттуда заехали в Псково-Печерский монастырь. А это всегда было для меня необыкновенное место, особенно пещеры. Там была такая старенькая матушка Мария, которая водила туристов по пещерам и сладко пела о чудесах о святых. О монахах и старчиках.
И вот она показала на гроб с мощами Вассы. Из которого исшел огонь когда-то и попалил посягателя, и вериги святого Лазаря показала, местного псково-печерского Лазаря, который однажды умер, а потом воскрес и до конца жизни повторял только одну фразу «Смерть грешников люта», и дальше еще вела нас в пещеры и к кресту подвела, и могилки показывала. И везде предлагала прикладываться. И я прикладывался. И вышел оттуда. И купил в лавке жизнеописание Псково-Печерских святых и старцев. И еще брошюрку такую «Православные святыни и чудеса». Приехал домой, в Питер, с чувством такого благоговейного молчания. Что-то во мне происходило, что-то таинственное. Какое-то брожение.
Я сел читать про святых, а я тогда ужасно боялся смерти. И я много до этого всяких книжек прочитал про возможность жизни после смерти. Светских книжек. А здесь я читал про святых, как про живых. Никто никого ни в чем не убеждал. И автору и читателям было понятно, что святые живы. И я подумал, что если они живы, значит и я не умру.
Потом я прочитал про обретение мощей Александра Свирского. Это я сейчас знаком с этим вопросом. Скажем, во всей его сложности. Но тогда душа моя откликнулась на эту историю во всей простоте. Вот верующие женщины, врачи. Достали с полки чье-то мумифицированное тело, положили на стол и стали читать акафист Александру Свирскому. И вдруг останки заблагоухали.
И я это все принял. Я, знаете, такой высоколобый, умный, скептический, я принял всей душой. Всем сердцем я принял этот мир. Мир монастырей и монахов, мир мощей и мироточащих икон, мир маленьких и больших храмов, мир молитвы, мир простых священников, мудрых профессоров богословия и добрых прозорливых старцев…
Вот так и случился мой приход в православие.
Я в Бога поверил в 14 лет и

решил, что это Христос. Ну, тут в Петербурге. Воспитанный на европейском искусстве, русской и мировой литературе, я про другого Бога не думал. Христос, а кто же еще?
А тогда мне было 14, и я был несчастно влюблен. И понял, что никто на земле не может мне в этом вопросе помочь. Если только Бог. И если только Он существует.
Потом я в 17 лет крестился. Потом я был еще в долгом поиске между собственной теорией гедонизма, как смысла жизни, иудаизмом и православием. А потом уже в 32 года я изнывал совершенно от бессмысленности своего существования.
Понимаете, у меня все было хорошо, бизнес, семья, дом. Не было только смысла во всем этом.
И вот однажды, наверное, дней через 10 после возвращения из Печор, я почувствовал призыв. Можете считать это глюками. А меня сумасшедшим. Я почувствовал, что больше никем я оставаться не могу и пребывать в этой бессмысленности тоже не могу и прибежал причащаться в православный храм. Не мог не бежать туда.
Это был четверг. Я жил на Петроградской. И пошел в храм Князя Владимира. Я там бывал иногда по большим праздникам.
Я откуда-то знал и понимал, что есть причастие и перед ним есть исповедь. Не знаю, откуда. Мне этого никто не объяснял.
Я пришел, увидел очередь на исповедь, встал. Вышел бородатый немолодой батюшка, это был отец Виктор Грозовский, он объявил:
- Сейчас будет общая исповедь. А потом подходите каждый со своими грехами. Но если кто-то первый раз или делал когда-нибудь аборты, то подождите и подойдите потом отдельно.
Я подождал. И еще одна женщина ждала со мной. Потом я видел, она, когда исповедалась, то вся просто обрыдалась, она была вся мокрая от слез.
Последним я подошел.
Я сказал:
- Я первый раз, и я не знаю, в чем мне исповедаться. Но я очень хочу быть христианином. Скажите мне, пожалуйста, куда мне пойти учиться, чтобы стать христианином?
Это потому, что я из такой семьи происходил, где принято было учиться. Чего-то задумал? К чему-то стремишься? Пойди, поучись.
А отец Виктор мне сказал:
- Зачем Вам учиться? Вы просто ходите на службы в субботу вечером и в воскресенье утром, и книжки читайте. Так и научитесь всему.
И благословил меня причащаться.
И вот после этого я просто с головой нырнул в церковную жизнью. Я обо всем забыл. Я перестал своим бизнесом толком заниматься, бросил дружеские попойки, гости, театры, мирские удовольствия, семейные радости… Только в Церкви мне было хорошо. Мне так сладостно было в церкви. Мне сладостно было читать про святых, про Христа, церковные беседы. Я открыл для себя митрополита Антония Сурожского. Отца Андрея Кураева. Профессора Осипова. Акафисты. Каноны. Любые-любые богослужения. Я хвостом ходил за священниками с миллионами вопросов: от существования ада и до того, правда ли, что номер автомобиля у христианина должен содержать цифру 8, ведь она символ вечности? Это я тоже брал из каких-то книжек.
И мне везде. Везде, везде и во всем виделся Бог и его замысел. В каждой случайной не значащей встрече, в каждом звуке. В каждом совпадении. Я везде видел Бога.
Понимаете?
В сладчайших богослужениях, в книгах, а меня переполняло ликование, когда я их читал, во все большем углублении в то, что такое православие, в чтении житий, Святых отцов, в духовных беседах и разговорах. В паломничестве по питерским храмам и кладбищам…. В каком-то невыразимом «дуновении легкого ветра», которое было со мной повсюду. Во всем этом я совершенно отчетливо встретил Бога.
Это не было такое телесное восприятие или видение какое-то. Это была какая-то сладчайшая такая очевидность. Вот Христос, и мне больше ничего не надо, только быть с ним и все.
Ну и поэтому я остался в православии и по сей день в нем пребываю. Я в Церкви, в православии, потому что мне здесь хорошо.

Слушайте, ведь умиление и благоговение - это абсолютно здоровое христианское чувство.
Есть духовные законы, по которым неполезно человеку пытаться эти чувства вызвать в себе искусственно. Но когда оно приходит, когда наступает вот это евангельское:
- Господи, хорошо нам здесь быть!
То это же замечательно.
Бог - это Радость. Это умиление. Это благоговение. Это Любовь.
И Бог, я уверен, совсем не цинизм. Бог - сама Трезвость, Бог - всегда честность и отвержение мифа, крушение мифа, но никогда не цинизм.
Бог - это в земном проявлении - Человек.
Во всех прекрасностях проявления этой человечности.
Доброта. милосердие. И радость.
Есть старая духовная такая мудрость:
- Никому не рассказывай о своих духовных переживаниях.
Почему?
Да очень просто, никто не поймет. Потому что это твой диалог с Богом. То, что ты получаешь, то чему ты радуешься - это тебе Бог посылает. Твой опыт. У других будет своя жизнь и свой опыт. Которого ты уже не поймешь.
Помню, я был новоначальным и приходил в особую радость от каких-то книг. И давал их читать другим людям, неверующим. А они мне их возвращали недоуменно:
- И что? Зачем вот это вот все?
Или я звал лучшего друга на богослужение Страстной, с которым меня связывали всегда особые переживания. А он выходил и пожимал плечами и спрашивал так же:
- И что?
Антоний Сурожский пишет о Встрече. Многие пишут и свидетельствуют об особой духовной Радости. Это все есть. Без этого вера наша тщетна. Потому что настоящая наша вера находит отклик именно в опыте той самой Встречи, той самой Радости.
Господи, хорошо нам здесь быть - это именно опыт переживания радости Божьего Присутствия. В этом нет ничего стыдного. Но и ничего такого, чем ты смог бы хоть с кем-то поделиться. Главное, в этом нет технологии. Никто не сможет написать инструкцию, что надо сделать, чтобы испытать умиление.
Потому что умиление, духовная радость, благодатное чувство - всегда результат Посещения, Встречи, Богоявления, Теофании. Называйте, как хотите.
Технология - это значит, мы научились руководить Богом. Помните, как в "Электронике". Мы поняли, наконец, где у Него кнопка.
У Бога нет кнопки, сам ты его не вызовешь на свидание, приходи, давай, ты мне нужен.
Бог является Сам. Бог приходит Сам, но обязательно приходит. Обязательно утешает и обязательно ободряет. И Радует.
Он для того нас и создал, для того и Завет с нами заключил, для того и явился на Землю, и умер для того и воскрес, чтобы мы встречались с ним, чтобы были с Ним, чтобы желали этих встреч с Ним. Чтобы радовались.

БЛОГЕР В ПРОВИНЦИАЛЬНОМ МУЗЕЕ
или
"Так, что это тут у вас происходит?"

Про кровь в пищу.
Я ем все. И кровь тоже, и очень кровь люблю.
Кровяная колбаса - одно из самых любимых мною блюд. Особенно горячая. Я знаю в Австрии несколько мест, где обалденно делают кровяную колбасу. Дома я часто покупаю кровяную колбасу или кровяной зельц из Беларуси. В Баварии я ел кровяную колбасу. Вот сейчас в Витебске. В Польше я не забуду, как меня кормили в деревне кровяным супом.
Есть люди, которые брезгают такими блюдами, я - люблю.
Теперь про апостольский запрет на кровь в пище.
У меня есть такая история.
Уже через несколько лет после прихода в Церковь я вдруг запал на вот это вот место из "Деяний" - не есть крови.
А надо просто нам всем понять, что кровь едим мы все, кто ест мясо. Крови физически не едят только иудеи, когда покупают кошерное мясо, мясо животных, забитых определенным образом.
У иудеев есть человек, который называется "резник", если вы слышите фамилию "Резник", значит он из этих вот профи в кошерном убое животных. Так вот он специальным образом режет животное, острым шилом вскрывает ему вену, и потом дает крови полностью вытечь из тела.
Во всех остальных случаях, когда вы видите. как Ароныч или кто еще ест кровяную колбасу, расслабьтесь. С каждым малюсеньким кусочком мяса или птицы вы потребляете животную кровь.
Я, когда в Церковь пришел и над этим задумался, что вот в "Деяниях"-то написано, а я не соблюдаю, пошел к духовнику.
Он говорит:
- А ты чего хочешь-то? Чтобы можно было есть кровь или чтобы нельзя?
- Нуууу...
- Хочешь, чтобы благословил, что можно есть?
- Нууууу...
- Нет? Хочешь, чтобы благословил не есть?
- Нууууу...
- Слушай, ну ты сам определись, - сказал он, - а потом приходи. Я же не могу за тебя решать.

Что Вы имеете в виду, Илья Ароныч, под «остаться собой»?

Сохранить свободу, не врать, не подличать, не начать называть белое черным и наоборот, не согласиться на работу, за которую тебе будут платить убийцы.
Не согласиться на деятельность, которая напрямую будет помогать убивать.
Или не согласиться на работу, для сохранения которой ты согласишься врать и вот как раз называть белое черным и наоборот.
Не впасть в страшное искушение утверждать, что белого не существует, оно не совсем белое, точнее, совсем не белое, оно, конечно же черное, но с оттенком белого, а по-другому невозможно.
И черное - не совсем черное, вон, в нем есть даже белая точка. И вообще, где это ты видел, чтобы было нечерное?
Много всего.
Я не смотрю глубоко в духовную сторону в этом вопросе. Я о простых очень вещах, беру сейчас только ситуацию в России со свободами: свободой высказываться, творить, иметь свое мнение, необходимостью присягать злу, необходимостью поддерживать официальную точку зрения и пр. Ситуацию, когда тебя поставят перед жестким выбором.

Вы вот все меня хвалите-хвалите. А денег совсем не присылаете. А в поездке деньги рекой текут:
За квартиру платить, питаться - дома или в кафе - никто бесплатно не кормит, в музеи билеты не такие дорогие, как в Европе, но тоже без денег никто не пускает.
Вы уж помогайте, пожалуйста.

+7-921-645-96-07

+7-921-645-96-07

ВИТЕБСКИЙ ТАКСИСТ
- Выключить? Музыку выключить? Совсем? Так ведь сделал потише. Выключить? Тихо же совсем играет. Выключить? Сделал же еще тише. Совсем? Странные вы люди. Первый раз встречаю. Совсем без музыки поедете? Откуда вы хоть? Из Пицяра? Ну, ваще странные. Возил я пицярских пацянов, всегда погромче просили.

Такой истории вы еще не читали. Он американец. Она? Она просто женщина из маленького городка на Русском Севере.

ЖЕНЩИНА ПОХОЖАЯ НА ЖЮЛЬЕТ БИНОШ
В городе Мезени, недалеко от Белого моря.
В устье большой реки, чье название звенит, как местные сквозняки.
Разливающейся здесь весной, как Великое озеро Эри.
Живет женщина, похожая на Жюльет Бинош.
У нее волосы цвета пепла сухой весенней травы.
И в глазах будто отражается Мичиганское небо.
И если Бог привел ее однажды на твои пути,
То ты никогда уже не сможешь перестать называть ее своею.

На высоком берегу вплотную друг к другу застыли дома.
Деревянные, с дворами, покосившиеся.
Перевернутые лодки зимуют на угоре.
Телеги замерли оглоблями вверх, прислонясь к заборам.
Внизу на лугу среди весеннего тяжелого снега гуляют мохнатые лошади.
Щиплют на проталинах прошлогоднюю траву.
Лошадям апрель в радость.

Женщина, похожая на Жюльет Бинош, тащит в саночках по дороге бидон с водой.
Бредет от колонки, в теплый платок закутавшись.
Прячет лицо от морского ветра.
Зябкими сапожками неверно ступает по укатанному насту.
По льдистому насту ступает. Тянет веревку.

Сумерки.

С неба немилосердно начинает сыпать.
Ветер закручивает снежную колючую кутерьму.
Вихрями налетает. Отступает. И налетает пуще.
Сыплет в лицо. Под платок. За ворот.
Царапает щеки. Залепляет веки.
Тонкая послушная береза возле своротки стелется к земле всеми своими вытянутыми покорными ветвями.
Стелется вдоль берега, соглашаясь с немилосердием ветра.
В апрельском мезенском ветре нет милосердия…

Она варежкой заслоняется. Вытирает глаза. Тянет веревку.

С дорожки – по узкой неровной тропинке.
Стараясь не перевернуть бидон.
По берегу – мимо дома бабки Иконниковой, мимо зажиточных Быковых, мимо добрых стариков Коршаковых.
Еще дальше свернула возле Таракановых. А Таракановы – и вовсе родня.
Отворила калитку.
Закатила санки во двор.

Женщина, похожая на Жюльет Бинош, поднимает бидон двумя руками, затаскивает в сени. Тяжело опускает в угол. Снимает сапожки. Заходит в дом.

У окна в углу за пишущей машинкой сидит он. Пишет. Поднимает голову. Улыбается ей. Пишет дальше. Он всегда там пишет, пока не позовешь за стол. Пускай...

Разматывает платок. Снимает пальто. Подходит. Прижимается спиной к русской печке. Опускает руки и греет ладони на белой горячей стене. Молчит.
Не смотрит в угол на него. Не смотрит.
Так и стоит возле печки. От горячей стенки спину не отнимает.
Замечает зеркало над умывальником. Наклоняет голову. Глядится. Убирает волосы со лба. Смахивает пушинку с носа. Поправляет на груди платье. Одергивает его вниз. Наклоняется. Подтягивает чулки. Приподымает подол. Разглядывает внимательно, нет ли затяжек.
Взмахивает волосами.
- Сейчас ужинать будем.
Не смотрит в угол. Хотя и хочется.
Он там. Он пишет. Он всегда пишет.

Тогда он только вернулся с войны. Побывал в Италии. Был ранен. Американские газеты восторгались им. Герой. Нужны были его репортажи. Рассказы. Статьи. А его потянуло на Север. Все думали, что он в Канаде. А он приехал в Россию. И рвался забраться куда-то совсем-совсем далеко. Попал сюда. В Мезень.
Нужна была комната. Остановился у нее. Она одна жила. Мать померла с полгода как. Она девчонкой еще была. Только после школы. Везла бидон на санках. Вот также. А он веревку на улице перехватил. Помог. Во двор завез и втащил в сени. Огляделся. Комнат было три. Остался.
И не побоялась. Его не побоялась.

Жил. Беспокойно жил. Много ездил. Вопросов задавал много. Все знали – писатель. Рядили – американец.
Быков Пал Прокопыч, сосед, возил его на лошади по деревням. Пока ехали, про стариков расспрашивал. Про обычаи. Приметы собирал. Какие – на погоду. Какие – на урожай.

С мужиками сам говорил. Снасти рыболовные разглядывал. Рюжи хвалил. Смотрел, как сети вяжут. Рюжи в Дорогорском тоже ставил на миногу. Житов, председатель, брал его с собой. Потом, наутро, помогал им вытаскивать. Носом крутил. Смеялся, что они змеями питаются.

Поморские дома еще нравились ему. Уважительно гладил рукой лиственные черные бревна. Выдубленные снегом, дождем и солью. Морозным ветром.
В Погорелец ездил. В Кимжу и в Кильце на другой берег. Там дома были знатные. Гулял по улицам. По мостикам дощатым. Оглядывался.
Бродил по угорам. В Юроме да в Целегоре встанет на высоком красном берегу. На реку смотрит. Дышит.
Еще выше по реке Прокопыч возил его. Где Важка в Мезень впадает, темно-красная щелья, а над ней зеленый лес. Высотой щелья тридцать метров. Отвесная стена. Сто футов по-ихному. И река внизу. Голову закинуть – фуражка падает. А наверху лиственницы шумят.

Выезжал к ненцам. Смотрел на оленьи косяки, которые перегоняли через реку. Жил с ними в стойбищах. Они его понимали. Хотя больше по-английски говорил. Как-то понимали.

Ссыльные были тогда в Мезени. Много ссыльных политических. Специально искал левых, троцкистов. Спрашивал про коммунизм. Про Интернационал. Горячо пытал. Видно, что болело.

Весной, в начале мая, Коткин с Окуловым брали его с собой в тундру, на гуся. Жил с ними неделю в избе. На берегу. Радостный, привозил ей полсотни подстреленных черно-серых птиц.
На крыльцо свалит. На! Выщипывай перья. Вари тушенку.

Потом, когда реку выносило, с ними же на карбасе выходил в море. Окулов-то с Коткиным про море все знали. И ему наука. Были они потом с треской и с селедкой. Она солила рыбу в бочке. Делала кислую, как мать еще учила. Как все мезенцы солили. Он нюхал. Смеялся, морщась. Отгонял ее.
- Убери. Убери!
Сам пытался треску сушить. Говорил, что так в Испании научился.

Был он ласковый. И вот так это случилось.
Вечерами сидели. Он пишет в углу. Она шьет или по хозяйству. Он от бумаг своих поглядывает. Она краснеет. А нет-нет, так и тоже посмотрит. Он опять поглядывает.
На четвертый вечер встал. Она на стол собирала. Подошел. Внутри у нее задрожало все. За руку взял. Волосы пепельные погладил. Со лба убрал. По щеке провел. По плечу. Рукой скользнул по ее спине. Обнял за пояс. Потом руку на бедро опустил. Всю ее обхватил широкой ладонью. Притянул к себе. Наклонился. Когда поцеловал, усы смешно в носу щекотались.

Берегла себя. Сколько мезенских ребят за ней вились. А тут пошла. Пошла, не оглядываясь. Первым был у нее. Дрожала, но пошла. Вся к нему потянулась.
Первым был и единственным.

Неторопливый и с мужской основательной нежностью. Она на руке его свернется калачиком. По ладошке его пальчиком водит. Он рядышком на спине лежит. Волосы ее гладит. Над собой смотрит. Шепчет по-английски, да она не разбирает.
Как уснет она, руку тихонько достанет. Возле плеча на шее складочку у нее поцелует. Укроет ее. И к себе в угол – писать.

Сначала писал карандашом. Потом машинку завел. Стучал. Привыкла. Спать не мешало. Потом, под утро уже, вернется холодный. Залезет к ней под одеяло. Обнимет ее со спины. Прижмется. Она руку его возьмет в свою. Потянет поближе. У себя на теле под рубашку спрячет. Так и спят.

Думала, что он про них пишет. Про Мезень.
А он писал про войну. Американский доброволец и английская медсестра. И война. Такой сюжет.
Ненавидел войну. Хотя и тянула его к себе война. Там, в Италии, много крови повидал. Ранен был. В коленке вместо сустава железяку ему поставили. Смеялся, когда рассказывал. Но видно, что не до смеха.
Ненавидел войну. Когда уехал к себе в Америку, читала про него в газетах: писатель – борец с империализмом.

Думала, что навсегда уехал. А он через год почти вернулся. Норвежское судно заходило в Мезень. И он на нем пришел.

Воскресенье было. Она только голову мыть собралась. Солнце светит в окна. Ярко все.
Намочила возле печки волосы в тазу. Намылила. Дверь открывается. Пену с глаз убрала. Он стоит на пороге. В пальто длинном. В берете. Чемоданчик кожаный в руке. Саквояж. Дверь прикрыл. Бросил чемоданчик. Подошел к ней. Нетерпеливо ногой лавку двинул. Воду из таза расплескал.

Он стоит в пальто. А она в рубашке одной перед ним. Босая. Вода стекает. Мыло на лице…
Снял перчатку кожаную. В ладошку воды набрал. Лицо обмыл ей. Потянул. Такую прямо мокрую и целовал. После из ковшика поливал ей на волосы.
Солнце в луже на полу отражалось.

Садился работать. Заказали ему стол большой на заводе в столярном. С ящиками. Как положено, с зеленым сукном. Он сукно не хотел. Но она настояла. Пусть будет. Поставили сюда, в угол.
Вот тут и писал. Про все на свете.
И никогда про Мезень.
На этот раз про Париж. Какие там дома, в Париже. Как окнами в окна смотрят. Какая весна там. Какие женщины. Какая любовь. А еще про Испанию. И про корриду. Про быков. Она не читала, не знала по-английски. Но быков представляла себе. Черных. Ярых. С широкими рогами.

Еще он фотографии сыновей давал ей. Карточку жены показывал.
Красивая. Пианистка.
И сама смотрела. Улыбалась. Нравилось, что красивая. Что от красивой к ней ездит. Не ревновала. Нет. Жалела. Понимала, надо жалеть. Знала, что сама – лучше.

Уезжал и возвращался. Каждый раз, как книгу писать хотел, возвращался в Мезень. В углу у окна сидел. Смотрел на реку. На коров вдоль берега. На лошадей мохнатых после зимы, мезенских. На колхозный трактор. На стога. На телеги. Как женки вилами на телеги сено наваливают.
А писал про Африку. Охотился в Африке на львов. И на слонов, как будто. Слоновий зуб привез ей. Лежит в коробочке, в сундуке.

А потом ходил опять в море. Камбалку ловил.
В лес ездил.
Зимой на лыжах добрался даже до «Кулойлага». Смотрел из леса на колючую проволоку и вышки с пулеметами. На ватники драные. На крикливую охрану. Как вели заключенных колоннами. Как доходяги кашляли, согнувшись. Кровью харкали на снег.
Когда вернулся, молчал два дня. Снова сел писать. Но писал не про это. Про Африку. Про львов со слонами. Про океан. Про чернокожих масаев. Про Танганьику. Закончил. И снова уехал.

Из газет узнала, что он в Испании. Помогает Коммуне. Воюет с фашизмом. Советские добровольцы сражались в Мадриде. И он сражался рядом с ними. Ей было теплее, что он там с нашими.
Из Испании вернулся в Мезень.
Привез два десятка испанских детишек. Раздали в мезенские семьи. Одного привел к ней. Сказал, что имя его Хорхе. Георгий значит. Взяла к себе. Понимала, что своих уже не будет. Назвала Егоркой.
Восьмилетний. Черноволосый. Смуглый. По-нашему не разумел ничего. Чудился. А потом привык. Свой стал. В школу ходил. В колхозе работал. Лошадью править научился. На завод ездил на другой берег. Доски грузил. Она его не баловала. Да и не такая была жизнь, чтобы баловать. Но растила его честно. По-матерински. Как своего. После войны закончил школу. Поехал в Архангельск, в медицинский поступил. Закончил. Оттуда перебрался в Москву. Сейчас большой уже. У самого семья. Дети. Два мальчика. Письма пишет. Присылает карточки. В гости зовет.

А он Егорку привез и сел роман писать. Большой роман. Долго писал.

Часто Егорку брал с собой на рыбалку. На охоту по снегу на лыжах ходили. С Коткиным и с Окуловым. Лося били. Зайца. Росомаху.
Один раз на медведя ходили на овсы. Вот медведь – это была радость. Ух, какой он приехал с медведем-то! Тушу из саней во дворе на снег вывалил. Кричит. Смеется.
Шкура та до сих пор висит на повети, среди снастей и веников.

И Егорка любил с ним на охоту ходить. Любил вообще, когда он приезжал. Тот по-испански с ним говорил. И вообще он был ему за отца, вроде…

По субботам она их в баню водила. По-черному протопит. Мальчонку сначала намоет. Спать домой отправит. А уж потом идет с ним вместе.
Вдвоем парятся. Вениками друг друга хлестают. Вместе моются. Поливают из шайки друг друга.
В доме теперь их трое. Егорка – большой уже. А тут, в бане, двое они. За плечо возьмет ее одной рукой. Другой – по лицу проведет. По шее. Груди коснется. Обнимет. Сгребет в охапку.

Сидят потом на полке рядышком. Шрамы его на спине и на груди пальчиком трогает. Наклонится и поцелует. Он к ней опять потянется. Она отбивается, смеется над ним. Смотри, вон черный весь. Стены-то в саже. А сама придвинется ближе. Да и уступит снова.

Потом опять сидят. Курить соберется. Она с полка спрыгнет. Такая же, не стесняясь его, в предбанник выглянет. Ему самокрутку махоркой набьет. Он приходит. Рядом на лавку садится. Курит. Самокрутку в одной руке держит. Другой – за голое влажное плечо ее к себе прижимает. И вот так – голова к голове и сидят.
Накинут что-нибудь. Из бани домой вернутся. Она спать идет. Тянет его за собой. А он ее по волосам погладит. По носу щелкнет.
- Спи-спи.
Укроет получше. И к себе в угол. Писать. Про Испанию.

Роман был тот раз про Испанию.
Американец Роберт Джордан и девушка Мария.
Не спрашивай, по ком звонит колокол…
А она угадать пыталась, была эта Мария у него там? Или придумал? Скорее, была.

Партизаны. Коммунары. Интербригады.
Мосты взрывали. Убивали людей.
Что неймется им? Не могла понять. Живи и живи.
Слова и чувства высокие. Война. Мужество. Любовь. Смерть. Свобода.
Что ему в этих словах? А в этой Испании? Что ему в этой войне?
Не спрашивай, повторяла, по ком звонит колокол. Может быть, он звонит по тебе.
Господи, страшно-то как…

Куда лучше подойти к нему, оторвать от машинки. Обнять за плечи. К виску щекой прижаться. Скользнуть руками с плеч по его рукам. На его большие ладони положить свои.
Не решалась.
Когда писал, не решалась.

Потом долго его не было. Война началась. Писали, что он был на Кубе. Ловил германские подводные лодки. Потом в Англию улетел. В Нормандии с англичанами высаживался. С немцем тоже повоевал. Война никак его не отпускала.
Приехал уже после. Постаревший. Борода седая. Но красивый. И свой.

Егорка уже в девятый класс ходил.
Увидел его. Набычился.
Говорил только вчера ей:
- Вернется, домой не пущу. Где был столько лет?
И ей говорил, чтобы не пускала.
Сначала ждал. Сильно ждал. Потом подрос, напридумывал себе.
- Ты что Егор? Война была.
Увидел его. Вспыхнул. Взрослый уже был. Понимал, что не только война.
Глаза, как угли. Руки из карманов достал. В кулаки сжал. Выскочил. Дверью хлопнул.
- Ничего, привыкнет, - утешала его, - горячий. Отойдет...

Повела в баню. Мыла. Терла. Ласкала. А он светился просто. Никак оторваться от нее не мог. Все эти годы рвался. Все эти годы! И вот теперь здесь. Так хорошо ему было с ней.
Ни с кем. Ни с кем не было ему так. Столько войн прошло. Столько женщин. А она одна такая была. Поэтому, наверно, всегда к ней возвращался?
Сидел на крыльце. Курил. Посадил ее рядом. Опять карточки показывал. Жена в Америке была уже четвертая. Детей еще двое прибавилось. Разглядывала. Этот, вроде, похож на него. А тот, постарше, - не очень.

И на него смотрела во все глаза. Не могла насмотреться. Морщины на лбу шли ему. Челка седая. Лицо широкое. Окладистая борода. Грубый свитер с воротом, закатанным под горло.

На крыльце так сидели. Потом повернул ее. Лбами друг в друга уперлись. Он ей ладонь тяжелую на затылок положил. И вот так лоб ее еще теснее к себе прижал. И свет в глазах ясный. Такой ясный. Глаза в глаза. Вот так. Глаза в глаза. И глядит на нее. Глядит. И шепчет. Первый раз разобрала.
- The sun also rises!
Спросила, что значит. Рассказал.

Потом часто приезжал. Про старика рыбака писал у нее. И про море. И про Париж книжку последнюю. Грустная книжка получалась. Праздник-то он, конечно, праздник. А все грустная.
Видно, что раздирало его. И в Париж тянуло. И к ней. И в Америку. И на Кубу. И океан был нужен. И к Мезени прирос.

А и она понимала.
Всего не схватить человеку.
Так понимала.
Пытается, мол, ухватить все. А руки-то – вон они – хоть и широкие ладони, не унесешь.
А он все же старался унести.
Да только, она думала, что если всего хорошего по чуть-чуть – так это вряд ли лучше, чем одного самого лучшего, но полной горстью.
Жалела его.
Ей-то свое самое лучшее обеими горстями давалось. А его не торопила. Берегла.

Годы шли. Уезжал. Возвращался.
Егорка примирился с ним. Выкидывал, конечно, фортели. Горячился. А что возьмешь? Молодой. Да кровь испанская.