Верховная Рада приняла законы о запрете в Украине русской современной литературы и современной музыки.
Конечно, они там независимое государство, и я не подвергаю это ни малейшему сомнению.
Но глядя отсюда, из России, понимая, что из себя представляет наш нынешний вождь, это выглядит, как давать все новые и новые поводы бешеной собаке, чтобы она набросилась на тебя и грызла-грызла, пока не загрызла до смерти.
Безусловно виновата собака, но пожалейте уже себя, зачем же ее дразнить и доводить до все новых степеней бешенства?

У меня был знакомый, он в конце 80-х в Америку уехал, а в начале 90-х приехал, прощупать, не наладить ли тут бизнес.
И вот он снял квартиру на Гражданском, бухал всю ночь с друзьями, а утром шел к метро в ларек купить похмелиться. А там был уже спонтанный рынок. И он, вернувшись, рассказывал нам.
- Стоит бабулечка, ну в чем душа держится, огурчики соленые продает. Бедная-бедная. Я спрашиваю, почем, и говорю:
- Что ж ты, милая моя, так дешево огурчики-то свои продаешь? Небось, сажала, растила, ухаживала, потом солила, сюда везла. Нельзя так дешево, надо дороже продавать, не заработаешь ничего.
- Ну и? - спрашивали мы.
- Вот, пожалел ее, бедненькую, купил у нее килограммчик, как было не пожалеть, еще ведь и скидку дала.
- Как скидку?
- Ну не могу же я на рынке и не торговаться?

Проглотить кишку ФГДС, УЗИ, анализы, консультации - 11.700.
Помогайте.

+7-921-645-96-07

- Доктор, как Вас отблагодарить?
- Вы знаете, Илья Аронович, со времен изобретения денежных знаков лучшей благодарности человечество не изобрело.

Доктор, гастроэнтеролог: Вы худели сильно?
Я: Да, год назад.
Д: Зачем?
Я: Хотелось.
Д: Теперь снова набрали?
Я: Да.
Д: Почему?
Я: Женился.
Д: Ну вот видите.

Две недели не отпускала изжога, ничем не купировалась, а последние два дня еще и боли в желудке. Не спал. Побежал сегодня к врачу. Проглотил эту длинную черную хреновину. Выжил. Сдал анализы. Просветился со всех сторон. Сегодня отнес даже в лабораторию маленькую баночку с красной крышечкой и красной ложечкой. Завтра еще надо кровь сдать натощак. Жду результатов.
Немного тревожно, папа умер 62 лет отроду от рака желудка. Знаете, как мужички проецируют на себя смерти своих отцов?
Не могу сказать, что страшно. Неспокойно, скорее.
На послезавтра были у меня планы на одну поездку, про которую собирался вам рассказать, но не рассказывал, потому что чувствовал себя все хуже и понимал, что не поеду пока никуда.
Как-то жизнь моя так устроена, что никакие планы строить у меня не выходит.
Знаете, есть люди, за год билеты покупают и отели бронируют. Или хотя бы за несколько месяцев.
У меня так не выходит.
Вот только так - сегодня вечером сказать, собирайтесь, завтра в 7 утра выезжаем.
Купил таблеток на 3 тысячи. Сижу, прислушиваюсь к себе. Вы знаете это состояние, когда прислушиваешься к себе?
А вообще-то, Бог же есть. Казалось бы, живи спокойно, живи как живется. Что от тебя зависит? Да ничего.
- А Бог сказал ему "Безумный, сию же ночь душу твою заберут у тебя".
То есть нормально - не волноваться.
А кто тут претендует на нормальность? Может быть, вы нормальный? Или Вы? Я давно не претендую.
Я вот, например, морально готовлюсь к тюрьме.
А может оказаться, что надо не к тюрьме, а к смерти.
Вчера слушал Яшина у Дудя, как он в тюрьму собирается.
Я смотрю на Яшина. Маша смотрит на меня. Маша считает, что я человек безответственный и ни о ком не думаю, когда пишу, что в голову взбредет про Путина и про (...). И когда я говорю:
- Ну, значит, посадят.
Я не думаю про детей. Про нее не думаю. Вот когда лечиться не иду, тоже не думаю. Сплошной эгоизм.
Желание быть собой - сплошной эгоизм.
А там, у Дудя, Яшину тетенька, которая 8 лет за наркоту просидела, говорит:
- Что угодно, только не тюрьма.
Я-то это понимаю. Что надо молчать и не называть Путина кровавым убийцей. Где тюрьма и где я? Сразу же там помру. Но как жить при этом? Как остаться собой?
Вот я уже шажок сделал к здравомыслию, сходил, проглотил это длинное черное нечто. Они меня там воздухом накачивали, и водой мне стенки желудка промывали, чтобы лучше видно было. Я лежал на боку и на это смотрел на экране. На свой желудок изнутри. И как они от полипов моих кусочки отщипывали на гистологию. Отщипнули - а из него кровь потекла по стенкам. Класс...
Папе тоже говорили:
- Полипы...
Все знали, что рак, а говорили:
- Полипы.
Тогда не принято было говорить человеку правду про его диагноз или про то, что он умирает.
Сейчас проще. Сейчас тебе скажут все, а родным могут и не сказать. Запретишь врачам, и родные не будут знать, что с тобой, хоть подпрыгивайте, хоть ругайтесь. Вот не разрешу. и не узнаете, какой у меня диагноз.
Хорошо, что мы с Машей поженились, и врачи, если буду без сознания, ей всю правду про меня скажут.
И в тюрьму на свидание тоже пустят.

Помните, два года назад нам сказали, что руки из-за вируса надо мыть 20 секунд и под это придумать какой-то счетчик времени на 20 секунд, песенку, например, какую-нибудь, музыкальную фразу. И я тут вспомнил, как меня когда-то научили, как измерить точно 3 секунды. Ну и написал про это историю.
ДВАДЦАТЬ ОДИН, ДВАДЦАТЬ ДВА, ДВАДЦАТЬ ТРИ...
Я учился в десятом классе и сидел за своим письменным столом, сделанным, как у Хемингуэя, из крышки рояля, когда в комнату вошли мама и мой отчим Эммануил Исаакович.
- Чем ты занят? - спросила мама.
А я писал какое-то очередное величайшее стихотворение девушке, которая меня не любила.
- Готовлюсь к экзамену по истории, - ответил я.
- Ты что серьезно собираешься на исторический? - спросил Эммануил Исаакович, как будто узнал об этом только сейчас, - Ты что, не понимаешь, что тебя в Университет не примут просто даже по "пятому пункту"? Не говоря уже о блате, которого у нас нет. И потом, быть историком в Советском Союзе, врать всю жизнь... Где ты собираешься работать? В школе? В этом змеюшнике? В бабском коллективе?
- Ну и что мне делать?
- Инженер, - сказал Эммануил Исаакович, - в нашей стране без куска хлеба никогда не останется.
Я даже помню, как это было. Я сижу, он стоит передо мной. Лысый, у него небольшой животик. Волосы курчавятся по краю головы, брови густые нависли над роговыми очками. И он произносит это вот про инженера с весом. С пафосом.
- Инженер в нашей стране без куска хлеба никогда не останется.
Я вспоминал эту фразу в начале 90-х, когда все известные мне инженеры перешли работать в торговлю или в охранники.
В инженеры, так в инженеры. Я сидел и думал, в какой бы мне пойти технический ВУЗ, чтобы подороже запродать свою недешевую жизнь.
Однажды воскресным утром, я сел на кровати, опустил ноги на пол, и вдруг у меня защемило сердце. Защемило такой тоской, такой безнадегой. Пришла мысль. Сейчас никто из моих детей не понимает, почему именно эта мысль, но мы-то тогда понимали.
Эта мысль была такая:
- Я никогда не буду космонавтом.
Нет, это не стеб. Это на полном серьезе.
- Я никогда не буду космонавтом.
Жизнь, едва начинающаяся моя жизнь уходила из под ног.
Я неловкий. Я неспортивный. Меня никогда не возьмут в космонавты.
Не то чтобы я мечтал до или после стать космонавтом. Но сама суть. Тебе шестнадцать лет. Все пути перед тобой открыты. Все еще зависит от тебя. Но космонавтом тебе не быть. Космос, понимаете… Космос…
За несколько лет до этого я еще понял, что никогда не буду женщиной. Ну, тогда это еще считалось невозможным - из мужчин в женщины. Но меня это не расстроило, я не хотел быть женщиной совершенно. Я был влюблен в девочку, хотя и безответно совершенно, но мне нравилось быть в нее влюбленным. И я наоборот подумал тогда, как же хорошо, что я не женщина. Иначе как бы я мог ее любить?
А с космонавтом - другая совсем история. Не буду космонавтом, значит, в космос я не полечу. Что-то прекрасное, какая-то возможность уходит из моей едва начинающейся жизни навсегда. Космос…
И я загрустил. И я полез в справочник Ленинградских ВУЗов в поисках вот этого вот, куда бы себя запродать. И обнаружил там Академию Гражданской Авиации. Там готовили авиадиспетчеров. Но с навыками управления самолетами. Это было то, что надо. Не космонавтом, так летчиком. Не космос, так небо. Я буду летать.
То есть вообще-то, я хотел стать Великим Русским Поэтом. Только в такой формулировке. В принципе, я понимал, что я уже он и есть - Великий Русский Поэт. Но надо было кем-то работать. Поэт, я думал - не профессия. Это звание и признание. Нужна специальность. И я решил - в авиадиспетчеры, чтобы заодно научиться управлять самолетом. Небо.
Небо же где-то рядом с космомом…
Там были свои еще практические плюсы. Авиадиспетчерам полагалась бесплатная форма, а мы жили бедно, и одевался я все свое детство просто ужасно. И еще раз в год полагался бесплатный авиабилет для поездки в отпуск, на всю семью. А я после папиной смерти ни разу нигде не был, опять же денег не было ни на какой отпуск.
Академия называлась сокращенно АГА, и вот я засобирался в АГА. За обычные предметы я не

волновалс

я, у меня с физикой и математикой все было в порядке. Но нужно было пройти медкомиссию.
Я, конечно, сел, прочитал методичку и сразу же из нее понял, что медкомиссию я не пройду. У меня было и есть врожденное заболевание – нистагм глаз - это дрожание зрачков. Когда устаю, глаза слегка как бы бегают. Это почти незаметно. И никак не мешает жить. А с возрастом вообще почти прошло. Но в методичке четко было написано, нистагм - противопоказание для того, чтобы управлять с земли самолетами. Ну, а я понадеялся, что проскочит.
В самом конце июня, еще перед экзаменами в другие институты, я поехал в Пулково, в Авиагородок на медкомиссию. Окулист был последним, и я спокойно проходил остальных специалистов. Перед этим я посмотрел на себя в зеркало, и дома перед уходом, и тут в гардеробе. Зрачки совершенно не дрожали. Какой еще нистагм?
Как и все мальчишки, раздетый до трусов, я переходил из кабинета в кабинет. Все шло хорошо. Никаких противопоказаний. Совершенно здоров. В самом конце коридора, перед окулистом был тренажер для проверки вестибулярного аппарата. А в детстве меня вообще-то укачивало на всяких качелях-каруселях. Но это же было в детстве. Я зашел. Не очень любезная молодая женщина говорит мне:
- Садитесь, - и показывает на такую круглую карусель.
Я сажусь, она меня пристегивает и дает инструкцию.
- Все достаточно просто. Вы должны с закрытыми глазами на вращающейся карусели совершать такие движения. В течение трех секунд Вы должны сидеть прямо. Следующие три секунды, наклоняться вперед. Потом три секунды находиться в согнутом положении. И потом три секунды разгибаться. И снова в том же порядке, пока центрифуга не остановится. Понятно?
Я кивнул.
- Для того, чтобы, - она продолжила, - Вы четко могли отсчитывать три секунды, существуют специальные слова. Вот они: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три». Вы должны говорить эти слова спокойно, не торопясь. И как раз за это время будут проходить три секунды. То есть. Двадцать один, двадцать два, двадцать три – Вы сидите прямо. Двадцать один, двадцать два, двадцать три – Вы наклоняетесь. Двадцать один, двадцать два, двадцать три – Вы сидите согнувшись. И еще двадцать один, двадцать два, двадцать три – вы разгибаетесь. Понятно?
Я снова кивнул.
Она проверила еще раз, как я пристегнут, велела закрыть глаза и нажала на кнопку. Центрифуга медленно поехала.
- Начинайте отсчет.
Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Я сидел прямо. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Я стал наклоняться. Центрифуга вращалась все быстрее. Двадцать один, двадцать два, двадцать три…
И тогда я почувствовал, что вот он уже – космос. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Меня отрывает от кресла. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Меня поднимает вверх. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Куда-то над землей, над миром. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Меня несет, уносит. И я сейчас… Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Обязательно обо что-нибудь расшибусь. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. В лепешку. На смерть.
И я, не прекращая считать и наклоняться, вцепился во что только мог, чтобы не вылететь, вцепился мертво, и летел, нет, я конечно же летел, но теперь только вместе с центрифугой, летел над миром… Небо… Космос… Я лечу…
Карусель медленно остановилась. Я открыл глаза.
Не очень любезная женщина покачала головой и сказала:
- Вы не прошли.
- Как не прошел? Я же качался. Я же все делал, как положено.
- Нет, Вы ничего не делали, - сказала она, - Вы свернулись тут клубочком, вцепились в поручни и просто просидели весь тест, не выполнив ни одного наклона. Вы не годны.
- Нет-нет, - засуетился я, - Дайте мне еще раз попробовать, ведь меня же не стошнило, по крайней мере, - мне казалось, что уже то, что меня не стошнило, само по себе является мерилом моей годности.
- А Вас могло стошнить? – покачала она головой, - Вы не прошли.
- Но дайте мне еще раз попробовать. Просто мне показалось…
- А Вам еще что-то казалось? – подняла она брови.
- Нет-нет, ничего мне не казалось, - заторопился я. - Просто я понял, как нужно это упражнение делать и

теперь у меня точно получится.
- Ну, хорошо.
Я сел на центрифугу, она пристегнула меня.
- Все помните?
Я кивнул.
Что я сделал за секунду до того, как она снова запустила карусель? Я сказал себе:
- Никакого космоса нет. И никакого неба нет. Никуда ты не улетишь. Ты пристегнут. Тебе все это только кажется. Просто делай наклоны и не трусь.
Она нажала на кнопку, центрифуга поехала.
Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Прямо. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Наклон. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Согнувшись. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Разгибаемся.
Нет-нет, я по-прежнему летел в космос, меня отрывало и уносило. Но я не верил в этот космос. И я не верил в это небо. Космоса не было. Была комната, нелюбезная женщина-доктор, которая была против меня, против моего настоящего будущего космоса и настоящего будущего неба., была еще центрифуга, и я, привязанный к ней.
Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Прямо. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Наклон…
Когда центрифуга остановилась, я открыл глаза. Она смотрела на меня с интересом:
- Я первый раз такое вижу. Вы сделали все наклоны. Ни разу не ошиблись. Но у Вас точно проблема с вестибулярным аппаратом, я же это видела.
- Хотите, повторю? – спросил я, уже совершенно уверенный в себе.
- Да нет, Вы прошли тест, идите к окулисту.
Я перешел в другой кабинет.
На двери было написано:
«Софья Моисеевна Хейфец»
- Садитесь.
Я сел. Пожилая сухощавая еврейка в белом халате. Седые курчавые волосы, очки на переносице.
- Забежинский Илья Аронович?
Она смотрела на меня заботливым материнским взглядом. Смотрела мне прямо в глаза.
- Кажется, Академия у меня в кармане, - подумал я, - пожилые еврейские женщины ко мне всегда были неравнодушны.
Она смотрела на меня так же, с легкой улыбкой на руках. Лицо ее было доброе, взгляд был добрый, морщинки вокруг глаз были добрые.
- А Вы, Илья Аронович, конечно же, не знали, что у Вас нистагм?
- Как? Не понял последнего слова, - сказал я.
- Нистагм. Дрожание зрачков. Это отвод. Это противопоказание, - она достала методичку, которую я и сам раз сто уже изучил вдоль и поперек, - Видите? Нистагм – противопоказание для работы авиадиспетчером. Дальше смотреть Ваши прекрасные глаза смысла нет.
- Но… Софья Моисеевна… - припомнил я табличку на дверях, - Может быть как-то…
- Послушайте, - она положила свою сухую морщинистую руку поверх моей, - Ну, смотрите, Вы хороший интеллигентный мальчик. Зачем Вам быть авиадиспетчером? Эти стрессы. Эти риски. Эта ответственность. Идите в инженеры. Что, нам в стране уже не нужны инженеры?
- Но…
- У Вас нистагм, - мягко сказала она и протянула мне карточку.
Я оделся. Взял документы. Вышел на улицу. Пошел на остановку. Стоял. Ждал автобуса.
Двадцать один, двадцать два, двадцать три… Никакого космоса не существовало

Не гневайся
Не прелюбодействуй
Не клянись (не присягай никому)
Не противься злу
Не делай различия между своим и чужим народом

Откуда берутся люди, которым все понятно?

Из дома сдавать анализы ушел без зубов. Пытался привычно кокетничать с молоденькими медсестрами, понял, что шамкаю и шепелявлю. Решил в дальнейшей своей жизни быть собранным. Домой вернулся в бахилах.

Раньше меня все вокруг принимали за крутого. В музеях смотрители вообще думали, что я иностранец и обращались на доступных им начатках английского.
На рынке цену для меня заряжали вдвое.
Однажды я обнаружил, что окулист, которого мы посещали со старшим сыном, берет с какой-то бабушки втрое меньше, чем с меня. На мой немой вопрос он сказал:
- Она не может столько заплатить. а ты можешь.
И что теперь?
Доктор вчера, назначая мне анализы:
- Так, это Вам, наверное, дороговато. И без этого можно обойтись. Давайте ограничимся вот этим списком анализов.
Сегодня в лаборатории опытная девушка на ресепшен шептала громко неопытной девушке-стажерке, поглядывая на мою беззубую физиономию:
- Ты что? Ты что? Это очень дорогое исследование. Ему вот это надо.

Перешел к практике выборочного бана.
Почему-то некоторые мои читатели думают, что это прилично и это не хамство писать что у Забежинского
- м*"скальское богословие
- ж*"*"ское богословие
- х*"*""ское богословие
Банишь в одной соцсети, в другой они тебе пишут возмущенно в личку:
- Нет, ну а где тут хамство?! Вы конкретно укажите, где хамство?!
А с другой стороны, даже приятно, я настолько универсален, что вызываю возмущение у всех.

Я, когда что-то покупал или покупаю или трачу, никогда не думаю о смерти. Или о наследниках. Ну, купил и купил. Потратил и потратил.
И только зубы. Почему-то мне всегда, когда вставал вопрос потратиться на зубы, приходила в голову мысль:
- Вот сделаю я сейчас себе зубы, потрачу кучу денег, а завтра умру. И смысл?
Странная история.

Рабинович на смертном одре:
- Я всю жизнь жил неправильно: в гостях пил чай с тремя кусками сахара, дома - с одним. А люблю - с двумя.
Старый еврейский анекдот.

...Киев бомбили,
Нам объявили,
Что началася война...

Что такое здоровый церковный цинизм? Это когда люди, сняв камилавки и клобуки, на кухне за рюмкой, оглядываясь по сторонам, шепчутся "Что Вы хотите? Гундяевщина...", а в воскресенье на проповеди выкликают "Только благодаря его Святейшеству..."
Почему "здоровый"? Да потому что это ж не они себя загнали в такую жизнь, это их самих в такую жизнь загнали.
А что на кухне так, а с амвона сяк, так мы в советские времена также жили. У нас абсолютный совок в Церкви сейчас в отношении амвонных лозунгов и кухонных приглушенных разговоров, просто год какой-нибудь 1974. Я жил в советские времена, знаю. Нынешнее соотношение кухонного и амвонного у нас в Церкви - точь в точь, как кухонного и трибунного в период развитого социализма.
Нет, хорошо, конечно, когда и на кухне "Ваше Святейшество" и с амвона - "Ваше Святейшество". У кого-то это еще получается. Представляю, как это сладостно жить в ладу и с собой и с властью, какой бы она ни была.

Папа рассказывал, что 22 июня он сидел в парикмахерской, зашел побриться. И тогда объявили, что война началась. А он только демобилизовался после финской войны. И очень хорошо видел и понимал, какой бардак в армии, и что добра ждать не приходится, и что Ленинград практически на границе стоит. И он, не раздумывая, сразу же взял и отправил свою беременную первую жену к родственникам в Куйбышев, нынешнюю Самару, где у нее родился мой старший брат Боря и где они и прожили всю войну. Никто еще и думать не думал ни про какую блокаду.
А потом его призвали, он был 1912 года рождения, то есть было ему 29 лет. Его отправили в артиллерийское училище на какие-то ускоренные курсы, а потом уже лейтенантом на Ленинградский фронт. И всю войну: от Ленинграда до Вены и Будапешта. Два ранения. Три ордена. Три медали. И осколок в легком до конца жизни. Вернулся гвардии капитаном, командиром артиллерийской батареи.
Погибли в ту войну два его старших брата, мои дядя Илья и дядя Натан. В машину, на которой ехал Илья, в Сталинграде попала бомба. А Натан в Карелии нес донесение и подорвался на мине. Умерла в блокаду их мать, моя бабушка Сима. Отправила свое семейство в эвакуацию, а сама осталась. Говорила:
- Зачем я буду место в машине занимать. пускай молодые едут.
Ей, кстати, было всего 60 лет.
Обморозился на Дороге жизни и умер от гангрены папин племянник, мой двоюродный брат Марк.
Я никогда их не видел, Илью, Натана, бабу Симу, Марка...
С маминой стороны пропал без вести ее дед, мой прадед Петр. А его дети, мой дед и его брат с сестрой, остались без крова, беспризорничали. Прадеда своего я тоже не видел. В Омске только у деда карточка висела. Да дед всю жизнь. все писал письма. хотел найти могилу своего отца.
Всю страшную первую блокадную зиму голодали в Ленинграде папина сестра, моя тетя Берта и жены его братьев, мои тетя Клава и тетя Фира. Тут же с ними жили и голодали мои двоюродные братья и сестры Илья, Захар, Майя, Люся, Захар и Зина. Тоже хлебнули...
Я когда пересматриваю любимые "Пять вечеров" Михалкова и Володина, когда Гурченко гладит Любшина по голове и приговаривает:
- Только бы не было войны.
Мне кажется, я сам это все пережил.
Мне трудно дышать.
Хочется плакать.
- Только бы не было войны...Только бы не было войны...