+7-921-645-96-07

Был у нас преподаватель, который страшно сердился, когда слышал этот штамп про День Рождения Церкви на Троицу.
- Ну, да, а до этого Дух Святой на земле не действовал. И Авраам с Моисеем не Духом Святым водились, и Исайя, и Илия, и царь Давид... И в Церкви они все не состояли... И тут Дух Святой сошел на апостолов, и их туда сразу же приняли. Да, исполнение Церкви, Ее полнота стали возможны, полнота Ее Божественного замысла для человека - только в Иисусе Христе. Но Церковь была, Она предвечна, Сама Троица - Предвечная Церковь. Ну а на Земле... Адам и Ева, находясь в непосредственном богообщении, лицом к лицу с Богом - разве не были в Церкви? Мы говорим, мы в Церкви. А Адам и Ева - в Райском саду, вместе с Богом - и они не в Церкви. Или Моисей Боговидец - тоже не в Церкви... Не кажется странным?

Что делать, если твоя мать - убийца?
Да хотя бы это просто осознать нужно.
Ты же осознаешь все, что с ней связано - тепло, ласку, шлепки, подзатыльники, окрики, нежность. И то, как кормила, заботилась, растила. И то, как вредничала, мешала, не давала собой быть. Но и как на ноги поставила и сказала:
- Теперь ходи сам.
И вдруг она - убийца.
То есть твоей нежности к ней, твоей тоски по детству, по ее руке, пахнущей молоком, ничто не перечеркнет. Это надо понять. То, что ты понимаешь, что она убийца - не отменяет того, что она мать. И твоей любви к ней тоже не отменяет.
Да, она убийца. Но на свет-то ты без нее не появился бы. И стал тем, кем стал, тоже с ней. Благодаря ей. И вопреки ей. Но с ней. Она как была твоей матерью, так и осталась.
Это я про Родину, конечно же.
Я как-то пережил свое чувство Родины. Вот совсем не понимаю, про что это. Про Бога хоть немножечко понимаю, а про Родину совсем ничего. В том смысле, что не тинькает внутри. Детство вспоминаю - тинькает. Покойничков своих - тоже комок в горле. Родные места...
А вот это вот все про Родину...
Но многим трудно, я вижу, трудно.
- Ну не может же так быть, чтобы моя страна вдруг оказалась виновата. Чтобы мои братья пошли убивать. Чтобы моя страна была несправедлива. Чтобы моя армия вела себя так жестока. Чтобы во главе моего государства стояли убийцы и преступники.
Кажется, что если это так. то все, не на что опереться, почва уходит из-под ног. Как жить? А значит, и не может такого быть. Моя мать не может быть убийцей.
Да все может быть. Все.
И моя может. И твоя. И ты можешь. И я.
Есть и другая крайность:
- Если моя мать - убийца, то все, она мне не мать. Пойду другую мать искать.
Зачем? Я не очень понимаю. Как же она не мать. Раз ты так о ней рассуждаешь, то тем более мать она тебе.
Но просто и тем и другим это можно совмещать. Это нормально совмещать любовь и жалость к человеку и осознание ужасов, которые он творит.
Это вот эта христианская тонкая грань - любить человека и одновременно ненавидеть зло, которое он творит.
Наверное, так и с Родиной. Как жить среди людей, которые поддерживают эту резню? Ну, поддерживают. Их вот эти настроения - не люби, а их самих - да как же их не любить. Да и страну свою тоже. Если любишь - люби. А что она творит - отвергай.
Помните, как сказано
- Иакова возлюбил. Исава возненавидел.
То есть как Бог. Любит Он нас всякими. А зла нашего не терпит.
Нас любит. А зло, которое мы творим, ненавидит.
Вот и нам бы так.

Как-то сегодня вдруг дошло до меня, что Пятидесятница - это анти-пост.
То есть 7 недель до Пасхи, 7 недель Великого поста заканчиваются Пасхой.
А потом следующие 7 недель после Пасхи заканчиваются Троицей или Пятидесятницей.
Но поскольку Пятидесятница все-таки появилась значительно раньше всех наших уложений о посте, то скорее, пост - это анти-Пятидесятница.
Как-то так.

А в кафе крутят песни про Россию:

В мире сходятся и расходятся.
А здесь женятся по любви.
И глядит с икон Богородица.
И поют по утрам соловьи.

СВАДЬБА В МАСЛЯНОВКЕ
Мы приехали с мамой в Омск в январе на свадьбу маминого младшего брата, был 1972 год. Моя бабушка была родом из Масляновки - это латышская деревня недалеко от города, там половина нашей родни жила. Свадьбу гуляли в двухкомнатной городской квартире на Маркса. Человек тридцать городских и еще столько же из деревни приехало.
Вот вещи, которые поразили меня пятилетнего ленинградского ребенка.
На четвертый этаж мужики втащили трехсотлитровую деревянную бочку с пивом. Кровати вынесли к соседям, столы стояли везде, в обеих комнатах, в коридоре. Из деревни привезли кур, уток и гусей во множестве, тушу зарезанного поросенка. Он висел на кухне, от него время от времени чего-то отрезали. Полтора десятка женщин несколько дней солили сало, лепили пельмени, крутили котлеты, варили холодец, запекали колбасу. Гости после ЗАГСа залезли на свои места и, мне казалось, из-за стола не выходили. Они ели, пили, засыпали прямо на месте, сползая под стол или лицом на столе, снова просыпались, снова пили, ели, снова засыпали. По всей квартире на полу валялись пальто и шубы. Их было некуда повесить, ну и гости могли на них свалиться и поспать в любом месте. Через них просто перешагивали. Так три дня гуляли. На четвертый день все разъехались по домам отсыпаться, а на пятый договорились, что мы, городские, поедем в деревню, в Масляновку, догуливать. Поехали, по-моему, уже без молодых.
Там, в Масляновке, жила у бабушки вдова ее старшего брата, латышка баба Франя. У бабы Франи было три сына, моей мамы двоюродные братья. Со средним, с дядей Колей, мама с детства дружила, дружил и я.
У дяди Коли было две вещи, которых не было у нас с мамой в Ленинграде: мотоцикл с коляской и ружье охотничье. На мотоцикле мы с ним ездили летом за грибами и ягодами. Он женщин посадит: одну за собой на седло, двух – в коляску, ведра и корзины куда-то привяжет, а меня сажал перед собой, на бензобак, и я вместе с ним за руль держался. Сейчас была зима, мотоцикл стоял в сарае.
Мы приехали, человек тридцать городских – дед автобус заказал. И там тоже деревенских человек тридцать родни собралось. Где там баба Франя всех рассаживала в своем белом мазаном доме, непонятно. Летом-то ясно, летом в огороде, где картошкой все было засажено, когда важный случай, прямо посреди картошки ставили столы рядами, и там вся деревня гуляла. А вот зимой…
Помню эту еду.
Грибы соленые. Творог тоже соленый. Сметана. Горы наваренной картошки. Сотни нажаренных котлет из кабанчика. Сало. Хлеб из автолавки. Пироги и шаньги, конечно: рыбники, курники, плюшки…
И вот мы приехали, все пьют, гуляют, гармошка, конечно, частушки матерные. Вдруг гармонист пропал. Все бегают, ищут гармониста, все пьяные. Гармониста нет, а петь охота. Я сижу на крыльце, на мне шуба, шапка меховая. Дед тащит меня в дом, дает мне гармошку:
- Всё! Тихо! У меня внук из Питера, там на пианине учится играть. Давай, Илюшка, играй, - надевает на меня лямки, я сгибаюсь под этой гармошкой, - Давай Илья! Что? Не можешь?
Кто-то из дядьев пытается моими пальчиками давить на клавиши.
- Не можешь? Видали, как их там, в Питере, учат-то? На гармошке даже не может. Давай хотя бы простую. Смотри, - он пытается напеть, - Пе-ту-шок. Ну? Пе-ту-шо-о-о-к.
Дядька давит моими пальцами на какие-то кнопки, растягивает мехи, гармошка ревет.
- Во! – радуется дед, - могёт внучок! Это вам Питер! Это не деревня вам! – гордо оглядывает всех.
Кто-то из женщин подскакивает, уводит меня, все бросаются пить дальше.
Потом вдруг шорох.
- Шур-шур-шур-шур…
Все вокруг что-то носят, прячут, я слышу, два слова повторяются:
- Самогонка… Участковый…
Заходит милиционер в форменном полушубке. Баба Франя зовет его за стол. Слышу:
- При исполнении… Есть вопрос…
Она уводит его на кухню.
Я сижу в сенях на сундуке, покрытом лоскутным ковриком, из кухни слышу:
- По какому поводу собрались?
- Так свадьбу, товарищ лейтенант, догуливаем, Зойки, золовки моей, сына женили.
- Что пьете? Покажите, – пауза, - Что? Две бутылки водки на 60 человек? А почему все пьяные? Что? Уже всю выпили? Пустые бутылки сможете показать? Кассовый чек? Где

п

окупали?
Потом какое-то невнятное шебуршание, голос бабы Франи:
- Ну, уважьте, товарищ лейтенант, от чистого сердца. Ну, заради свадьбы. Да-да, и за здоровье молодых. И я с Вами.
Потом пыхтение, звон стаканов. Потом с кухни выходит лейтенант, у него из полушубка торчит острое стеклянное горлышко, заткнутое самодельной скрученной из бумаги пробкой. Уходит.
Женщины достают из-под кровати спрятанные бутылки, разносят по столам, все пьют и гуляют дальше. Находят в бане пьяного гармониста, он лыка не вяжет, отбивается. Кто-то тащит из другого конца деревни другого гармониста. Все снова пляшут. Пьют и пляшут. Мужики все больше валятся под столы.
Потом бабушка моя вскидывается, она маленькая такая, озорная:
- А что, женьщины, айдате гулять, пока мужички наши слабенькие спят. Что, мы без них и погулять не можем?
Все одеваются, закутываются в шали, варежки вязаные надевают, берут с собой гармониста.
- Ой, бабоньки, пошли!
Идут по деревне, поют.
Ко мне подходит дядя Коля, его шатает, он говорит:
- Пойдем, Илюха, из ружья тебя стрелять научу.
Дед, который тоже еще на ногах, подхватывает:
- Пойдем, Илюшка, постреляем.
Мы идем по дорожке в сарай за домом, открываем, свет проникает внутрь, там, на стене – ружье. Под ружьем – верстак. Возле верстака мотоцикл. Дядя Коля достает из-за пазухи початую бутылку, ставит на верстак:
- Люба, жена, спрятать хотела, говорит, допьешься опять. А я нашел. Давай, дядя Вася, – протягивает бутылку деду. Дед выпивает несколько глотков, утирается рукавом. Возвращает дяде Коле. Тот тоже выпивает. Его немного скручивает. Ждет минуту, протягивает снова бутылку деду, тот пьет, и назад дяде Коле. Это все в полной тишине, пока все не допили.
- Ну, что, вроге мать… заряжай, - дед снимает ружье со стенки. Они долго с ним возятся, ломают его, ищут подходящий патрон. Наконец, защелкивают, дядя Коля говорит:
- Ну, пошли, Илюшка.
Мы выходим на улицу.
А уже ближе к сумеркам. Длинные синие тени на снегу. Воздух серый.
Дядя Коля говорит:
- Куда стрелять будем? В бутылку?
Дед качает головой:
- В бутылку не будем, промажем спьяну. Дай ему разик в воздух пальнуть, все радость для пацана.
Дядя Коля говорит:
- Нет, в бутылку. Будем целкость вырабатывать.
Дед:
- Эх, не умеешь ты пить, Николай, права твоя Люба.
Они в четыре руки крутят ружье, к себе, от себя, направляют в разные стороны.
Дед говорит уже строго:
- Николай!
Дядя Коля, ослабев, говорит:
- Ладно.
Также в четыре руки они целят ружье в небо. Дед говорит:
- Жми на курок, Илья.
Показывает мне, куда жать. Я жму указательным пальцем, оно не жмется.
В это время с улицы из-за дома поворачивают в нашу сторону полтора десятка женщин, уже почему-то без гармониста. Впереди идут моя баба Зоя и баба Франя. Все смеются, шумят, пытаются петь, снова смеются.
Дед говорит:
- Жми еще.
Я жму, не получается.
- Давай, помоги ему, - говорит дед, - а я ружье лучше подержу.
Дядя Коля кладет свой заскорузлый, с обгрызенным ногтем, указательный палец поверх моего указательного, сильно давит. Курок впивается мне в мякоть подушечки, мне больно. Выстрела нет, он давит еще, я почти плачу.
Вдруг в воздухе повисает оглушительный звонкий разрыв. Пахнет дымом. Звенит в ушах.
Я смотрю перед собой, на веселящихся женщин и вижу, что одновременно с выстрелом баба Зоя моя и баба Франя, которые впереди всех шли, падают, как подкошенные, в снег. Были, и нету их.
Звон от выстрела замирает. И в зимней вечерней тишине я слышу пронзительный истошный женский крик:
- Ой! Что же ты, Илюша, сделал?! Ты же бабулю свою убил!
И сразу все подхватывают наперебой, одна за другой все женщины:
- Илюша!
- Илюша!
- Ведь ты бабушку убил!
- Бабушку убил!
И дядя Коля, опуская ружье на землю, подтверждает:
- Убил.
Я отцепляюсь от ружья, от курка, от дяди Колиного пальца, отталкиваю деда. По рыхлому снегу, мимо рубленных черных сараев, я бегу, реву, размазываю сопли по лицу и ору в голос:
- Бабуля! Моя бабуля! Не умирай, бабуля!
А женщины продолжают кричать:
- Илюша, ты бабушку убил! Ты что же наделал?! Ты же бабушку убил!
И вот, когда я подбегаю уже к темнеющим на снегу

телам бабушки и бабы Франи, они одна за другой поднимают головы и садятся.
- Вы что тут, дуры, орете, - оглядывается бабушка, - Чего орете? Не видите, мы поскользнулись? А?
А женщины продолжают орать, но теперь еще и ржать, довольные своей шуткой:
- Бабушку убил! Ха-ха-ха! Бабушку убил.
Бабуля видит мое зареванное лицо и дрожащие губы, хватает меня, прижимает к себе:
- Все-все, моя хорошая. Живая я! Не слушай этих дур. Живая! Ты же в небо стрелял. Ты что? В небо стрелял, - и сама невольно начинает улыбаться, и у нее смешинка, - Бабушку убил, поверил. Ты же в небо стрелял.
А женщины вокруг чуть на снег не валятся от хохота:
- Поверил? Видели? Поверил, что бабушку убил.
Бабуля прижимает меня к себе, и мне почему-то уже самому весело. И я смеюсь сквозь невысохшие еще слезы, и спрыгиваю с бабушкиных рук, и бегу скорее в дом, к маме, которая там оставалась на хозяйстве, забираюсь к ней на колени и, гордый, рассказываю ей, как я только что из настоящего ружья стрелял, и как я бабушку убил.

В моей либеральной ленте все так злобно и высокомерно ругали Колю Солодникова (Непознера), я с ним не знаком, к сожалению, но ужасно хотел бы когда-то познакомиться, и ужасно хочется уже сейчас назвать его тепло, просто Колей, так вот либералы наши честили его за его беседу с Дудем, точнее, за беседу Дудя с ним, что смотреть и слушать его без самой - пре-самой огромной симпатии было невозможно.
Мне он очень близок. И его вечная готовность заплакать о самом родном. И его восторг от прекрасного, от живописи, от Рима, от Мира Божьего. Его наивность какая-то, искренность.
Вот эта идея, которой не проникся Дудь совершенно, который требовал, вытягивал из него какие-то простые ответы. Простые согласия или простые отказы. Идея того, что политика упрощает. А культура усложняет. Это да. Это важно. И мне очень близко.
В нынешнем украинском дискурсе любая из двух сторон при любой попытке усложнения сразу же записывает тебя в предатели и враги. Да и всегда так было.
- Как? Ты не видишь в Навальном президента? Значит ты за то, что его посадили.
- Да нет, посадили его преступно. А президента я в нем все равно не вижу.
- Значит ты, Ароныч, за кровавую гебешную власть.
Все сложно и просто одновременно.
(...) в Украине - зло. Виноват в ней Путин и прежде всего Путин. И не отмоется, пока не покается. С этим просто.
А вот со всем остальным - сложно. С людьми сложно, с их поступками, с их суждениями, с их отношениями. С Богом очень сложно. С красотой. которая по-прежнему пребывает в мире - ой-ой-ой как сложно.
С мотивами поступков. С пониманием добра и зла.
Я, конечно, циничнее, чем Коля. Я не верю в исцеляющую силу культуры, которая спасет и преобразит наш бедный народ. Он видит в этом миссию свою, вот в этом воспитании, преображении и спасении страны и народа. Через культуру. Через сложность. Дай ему Бог.
Я ничего такого уже давно не вижу и ни во что такое не верю.
Но вот эти "благие порывы", этот замечательный зуд к деятельности, к преображению очень напоминают мне меня самого, сорокалетнего, а Коле сейчас как раз сорок, когда я ринулся спасать и преображать Русский Север, спасать этот прекрасный Мезенский Край.
Хождение в народ, кажется, это так называется.
Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем.

Интересная мысль:
Можно ли одновременно считать Россию недемократией, тиранией, где народ не допущен кликой узурпаторов к управлению страной и фактическому принятию решений. И в то же время возлагать всю ответственность за происходящий кошмар на весь русский народ?

ОЛИМПИАДА - 80
Весна 1980-го. Приношу домой маме из школы бумагу: расписаться, что меня на время проведения Олимпиады вывезут из города, и указать место, куда вывезут.

Середина мая. Женщина в милицейской форме приходит к нам на урок математики. Рассказывает, что если вдруг родители не смогут вывезти нас из Ленинграда, то мы не должны ходить по улицам, особенно, по центру города.
Но уж если и вышли, ни коем случае не подходить к иностранцам.
Но если уж они сами подошли к нам, то забыть накрепко, что мы учимся в английской школе, в контакты не вступать, на вопросы не отвечать и самим вопросов не задавать.
Но если вдруг так случится, что контакт состоялся, то ничего иностранцам не дарить и от них ничего не брать, ибо...
Вся жвачка будет отравлена.
Одна девочка попросила (о, позор!) у иностранца жвачку и отравилась. Она лежит сейчас в больнице, ей уже семь литров крови поменяли, ничего не помогает.
Другой девочке насильно подсунули конфету за то, что она показала, как пройти в Эрмитаж. А мама дома эту конфету открыла, разломила и там - толченое стекло. А потом того иностранца поймали, и оказалось, что он специально приехал, чтобы Эрмитаж взорвать. И Кировский Завод, разумеется.
А одного мальчика угостили большим красным яблоком, а он пошел и сдал его в милицию, а там его разрезали и оно (о, звери!), оно внутри все состояло из кишащих болезнетворных червяков, жуков и гусениц! И пришлось потом карбофосом обрабатывать все отделение милиции.

Мама устроилась судомойкой на три смены в пионерский лагерь за Зеленогорском, вывезла нас с сестрами туда. Поэтому мы выжили.

Последнее интервью профессора Аузана было посвящено не столько тому, как все есть и будет плохо в российской экономике, сколько тому, как изобретателен и креативен русский человек, попадающий в новые труднейшие для него реалии. Я сам этому поражаюсь и радуюсь.
Закрыли вам Визу и Мастеркард - вот вам форумы, где люди делятся своими ноу-хау, где и как эти карточки получить, куда поехать, что сделать, как их пополнять. Причем система меняется - появляются новые пути обхода системы.
Невозможно записаться в визовые центры европейских стран - русский человек создает боты, которые отслеживают очередь и записывают тебя в ту нишу, которая открывается.
Нету запчастей, вот они уже поехали.
Немедленно возродился, умерший уже лет 15 назад бизнес перегонщиков б/у автомобилей из-за границы.
Друзья, крупные бизнесмены, рассказывают - появились люди, которые решают все вопросы:
Микросхемы? Пожалуйста.
Запрещенные для России технологии двойного назначения? Пожалуйста.
Невозможные переводы денег? Да ради Бога.
Офисы российских компаний и их филиалов открываются в Казахстане и Турции.
Создается совершенно новая логистика. Новые финансовые каналы.
И это все без какой-либо помощи или влияния родного Российского государства.
- Не надо помогать. Не мешайте.
Выкупают у иностранцев их активы в РФ или берут их в управление.
Все стебутся над Макдональдсом. Да плевать, какой у него логотип. Главное, нашлись люди, которые приняли всю эту колоссальную систему из 850 ресторанов и сопутствующих производств в управление, сохранили 160.000 рабочих мест, сохранили технологии, ну и возможность, пусть не очень полезной, но любимой для многих еды.
Я читал тут одну либеральную даму, которая строчит у себя в блоге из свободной сытой Европы:
- Никакой культуры! Никакого бизнеса! Только война!
И мне хочется душевно послать ее в жопу, уж простите меня.
Мой патриотизм, которого, вы знаете, нет, он вот такой:
Я против (...) категорически, и считаю Путина убийцей.
Но я за человека, за лучшее в нем, за дары, которые дает ему Бог, дары созидания и преображения. И если эти дары Бог дает моим соотечественникам, я буду только радоваться.
Надо жить, надо стараться, надо создавать, надо все. Надо грустить и радоваться.
Желать, чтобы работники Макдональдса или Икеи, или Автоваза оказались без работы? А чтобы разорились хозяева маленького магазинчика у нас тут на углу, где торгуют фермерским мясом? Я не буду, вы уж меня простите.
В конце концов, каждый, кто желает бедствий и нищеты людям в России должен начать с себя.
- Обнищай сам! И радуйся этому.
Вот он какой я тут весь нищий. Назло кровавому Путину.
Лозунги. Лозунги с обеих сторон. А за лозунгами нет людей. За лозунгами - ноль людей.
Переживая за страдания украинцев - бесчеловечно радоваться и желать страданий русским.
Я вот, знаете, космополит до мозга костей, никакие придыхания при слове "родина" меня не посещают. Но я искренне радуюсь радостям окружающих меня людей.
У меня, знаете, как от крыжовенного варенья, за ушами щекотно, когда я слышу про какой-то очередной лайфхак, как решить какую-то нерешаемую нынче ситуацию, или о том, что вот тут должно было закрыться и не закрылось. Вот тут все уверены были, что умрет, а не умерло. Я новым-старым жигулям и москвичам радуюсь, потому что я пытался спасать два градообразующих предприятия в Мезени, от которых зависела жизнь сотен людей, а тут десятки и сотни тысяч. Ну, примитивные машины они будут делать. Ну и пускай. Но люди будут с работой, а дети накормлены и одеты.
Помогай нам всем Бог.

Безумцы патриото-консерваторы пишут о том, что Россия должна превратиться в остров. Это у них идея такая.
Безумцы, потому что первый же простой незаидеологизированный технократ, который придет к власти на смену этим выжившим из ума пост-советским старикам, у которых в мозгах даже не идеи, а лозунги, все развернет. Спокойно, без криков, без истерик, развернет страну к миру, потому что это здраво, потому что это нормально, потому что это эффективно, потому что так людям сытнее и свободнее, потому что это рационально, потому что это трезво, потому что это увеличивает возможности, потому что в этом нет ни идей ни лозунгов, а простая обычная жизнь.
Первое, что поражает простого русского человека, впервые оказавшегося в Европе, - отсутствие заборов в кварталах малоэтажной частной застройки. Нету заборов, и людям не понять, почему.
Естественный ход вещей, обычное свободное развитие приводят к жизни без заборов.

СМОЛЕНСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Два дня я лазал по Смоленскому кладбищу. Делал маршрут для туристов. Два дня дарили мне чудесные встречи и мысли.
Я долго не мог найти могилу подпоручика Чернова, трагически погибшего в результате знаменитой дуэли в Лесном парке. Исходил все кругом храма, не мог найти и не знал, у кого спросить. У могилы Блока сидели две девушки в скаутских футболках и шортах. Про Блока им рассказывал немолодой субтильный юноша со значком на груди "Идиот". Он был одет не по-скаутски, но в тех же тонах - бежево-горчичных. Я подошел и сказал, что заплачу ему, а мне казалось, он нуждался в деньгах, если он покажет мне здесь могилу Чернова. Он про Чернова не знал. Но сказал, что может показать могилу Можайского. Можайский мне был не нужен. Тогда он сказал, что сам ищет могилу некоего купца Александрова. Чего ему дался этот Александров?
Я пошел, постоял у сорока мучеников. Тот, который со значком "Идиот" пошел и постоял со мной. Я спросил, а где тут гвардейцы-финляндцы, он показал рукой, но сказал, что не поведет меня, и денег ему не надо, он пойдет искать могилу купца Александрова, такая его на сегодня задача.
К финляндцам я пришел один, это было просто. На черном каменном парапете там сидели двое. Один - холеный, с ровной короткой светлой бородкой, в хорошем костюме и очень дорогих ботинках (я в этом понимаю - это ботинки, которые я себе никогда не мог позволить, денег было жалко), другой - в затертых серых шортах и кенгурухе, не бомж, но ступенек на пятьдесят ниже того холеного по социальной лестнице. Они пили Блэк Лейбл. Холеный, увидев меня, читающего имена на памятнике, встал и начал рассказывать свою версию взрыва в Зимнем дворце, где погибли финляндцы. Я слушал внимательно и немного его поправлял. С каждым новым моим дополнением его уважение ко мне росло. Наконец, он протянул мне руку и сказал, поклонившись:
- С Вашего позволения, Алексей Николаевич, прямой потомок офицера Его Императорского Величества Лейб-Гвардии Казачьего полка. Сам тоже - отставной русский офицер. А Вы?
Я ответил кратко:
- Илья-ракетчик. Младший сержант запаса. Служил в Заполярье.
Мы пожали руки.
Он извлек откуда-то третий стакан и собрался налить мне в него виски.
- Нет-нет, - осознавая весь ужас остаться в этой ситуации трезвым, ответил я. И сделал еще так, рукой, чтобы не оставлять сомнений.
- К сожалению, могил Казачьего Лейб-гвардии полка мне неизвестно, - сказал Алексей Николаевич, - поэтому прихожу иногда помянуть сюда. Он поглядел назад, на памятник и заметил своего товарища, - Кстати, позвольте представить, это Никита.
- А Вы, простите, тоже? - спросил я у Никиты.
Никита не отвечал, он сидел на гранитном парапете памятника лейб-гвардейцам и жмурился на солнце. Похоже, он не знал верного ответа. Ему, кстати, чтобы вы представляли, как и Алексею Николаевичу было, думаю, столько же лет, сколько и мне.
- Нет-нет, сказал Алексей Николаевич, - Дело в том, что Никита - из Нижнего Новгорода. Или из Великого, он не очень четко мне объяснил. Я полчаса назад обнаружил его спящим между вот тех двух могил. Никита сказал мне, что ищет маму. И я пригласил его разделить со мной эту скромную бутылку виски.
Поскольку я провел уже несколько часов здесь в поисках нужных мне могил, то я сочувственно сказал Никите:
- Вы ищете мамину могилу?
Никита продолжал щуриться на солнце, поэтому за Никиту мне ответил Алексей Николаевич.
- К счастью, мама Никиты, очевидно, жива и здорова. Но Никита видел ее последний раз только тридцать лет назад, когда уехал из Петербурга в один из славных русских городов, носящих имя Новгорода. И теперь вот вернулся, ее разыскать. Кстати, а в Вас есть финляндская кровь? - спросил он вдруг меня, - Вот насчет Никиты я понял, что в нем непременно есть. Он с большим теплом пьет за память погибших гвардейцев-финляндцев. Признайтесь все же, что Вы немножечко финн. Ингерманландец.
- Ну, совсем немножечко, - признался я.
- Я так и знал, - обрадовался Алексей Николаевич, - У нас тут, в Петербурге, у всех есть хоть немножечко финской крови. Вы согласны? Вот я, допустим, боролся когда-то с Путиным, - он увидел вопрос в моих

глазах, - Мы с Володей боролись на ковре. Так вот он финн. Путин, да-да. Он мне так и говорил, Лешка, а ведь я же по национальности - финн. Или Коля Патрушев - он сидел за одной партой с Борей Грызловым. Они тоже финны - мы дружим. Или Жора Полтавченко, мы с ним тоже дружили в школе, он ведь тоже финн. Валентина Ивановна Матвиенко, наша бывшая губернаторша, и она тоже финка. Вы не знали?
- Слушайте, - вклинился я, - человека, который сидел за одной партой с Колей Патрушевым, я знаю, и он не Грызлов и не финн, он еврей. А все остальное вполне может быть и правдой.
- Ну, зачем Вы так? - спросил немного обиженный Алексей Николаевич, - Коля Патрушев сидел за одной партой с Борей Грызловым. Я это знаю абсолютно точно, хоть я и учился на два класса моложе их. Но мы все дружили. Мы все финны. И с Володькой Путиным тоже. Никита, подтвердите, Вы же в курсе.
Никита был спокоен и жмурился. Он держал в руке пустой стакан, и все в его полуулыбке говорило, что он подтверждает абсолютно все.
Я протянул Алексею Николаевичу руку. Он взял ее и сказал:
- Как офицер лейб-гвардеец - офицеру-лейб-гвардейцу... - слегка поклонился мне, взял бутылку и стал наполнять из нее пустые стаканы коричневой благородной жидкостью, - А с Вами, Никита, мы продолжим предаваться дорогим нашим сердцам воспоминаниям…
Я предпочел поскорее исчезнуть. Прошел к мозаичному Спасителю, от него к Марии Гатчинской, оттуда в часовню, поклонился Ксении и даже успел перед уходом зайти в Смоленский храм. Приложился к иконе и шел уже к выходу, когда незнакомая мне совершенно женщина сказала, проходя мимо меня:
- А Вы и правда очень похудели Илья Аронович. Вас просто не узнать.
- Кто Вы? - воскликнул я, устав немного от неожиданных встреч.
- Мой муж...
- Служил офицером в Лейб-гвардии Финляндском полку?
- Да что Вы?- отпрянула она, - учился с Вами вместе в семинарии. А все вместе мы Вас читаем. Вы и правда очень похудели.
- Уффф... - сказал я, - Передавайте ему от меня поклон.
Я вышел на улицу. Я не нашел могилу подпоручика Чернова, и от этого день мне казался прошедшим зря. Я еще раз пошел вдоль тыльной стороны собора и обнаружил женщину, рвавшую крапиву из какой-то могилы с крестом. А я подумал, может быть, ей нужна крапива на зеленые щи? Она была похожа на бабушек, которые моют полы в храме. Почему бы ей не сварить щи из крапивы, когда она вернется после мытья полов домой?
- Матушка, - с жаром схватил я ее за локоть, - Декабрист? Декабрист Чернов? Могила декабриста!
Я открыл на телефоне фотографию из интернета.
- Конечно, я знаю, - сказала она и, не дожидаясь меня, быстро-быстро засеменила вперед, вокруг храма. Я поспешил за ней, - Вот, пожалуйста.
Это и правда была она. И внешний вид. Гладкая колонна. Урночка наверху. И надпись - все подтверждало. Я оглянулся, чтобы поблагодарить добрую женщину, но вдруг вместо нее обнаружил подле себя того, бежевого, помните, в самом начале, со значком "Идиот".
- Ну, что, нашли своего подпоручика Чернова? Я читал про него. Очень грустная романтическая история. А я, представьте, своего купца Александрова не нашел. Не знаю, где искать. Но хотелось бы найти. История людей, как сказал кто-то из великих, - он посмотрел на меня умными великовозрастными детскими глазами, - написана на кладбищах.

Люди, прочитавшие в своей жизни 2-3 серьезные книжки, спорят друг с другом до выдирания клоков волос из головы опппонента. И никак не могут договориться. А все потому, что один прочитал две книжки Корнея Чуковского, а другой - три книжки Агнии Барто. А спорят они то по математике, то по физике, то по биологии.

А ведь были времена, когда мы считали, что стыдимся "сергианства" и наследия Патриарха Сергия...

По традиции, новоназначенному главе ОВЦС была вручена панагия, подаренная 2 февраля 1944 года Святейшему Патриарху Сергию духовенством города Москвы. Как напомнил Святейший Владыка, эта панагия принадлежала впоследствии председателю Отдела внешних церковных сношений митрополиту Николаю (Ярушевичу), затем митрополиту Никодиму (Ротову), митрополиту Ювеналию (Пояркову) и всем последующим главам Отдела внешних церковных связей.
«Эту памятную панагию, связанную с Патриархом Сергием и со всеми Вашими предшественниками по управлению Отделом внешних церковных связей, я и возлагаю на Вас как видимый знак возведения Вас в эту должность. Аксиос!» — сказал Святейший Патриарх Кирилл, обращаясь к митрополиту Антонию.

У меня есть друг. Зовут его Станислав Трофимов. Это лучший бас в Мариинском театре, а может быть, и в Европе. Ни один знаменитый Зальцбургский фестиваль последние предкарантинные годы без него не обходился.
Щас я вам расскажу, как мы познакомились.
Я когда-то ужасно меломанил, ходил в оперу несколько раз в неделю. И вот, гляжу, бородатый колоритный бас. Пригляделся, послушал - сто процентов бывший или тайный диакон. Зовут Станислав Трофимов. Поет просто великолепно. Глубоко и красиво. Для меня прочитать, что Трофимов поет, значило, иди, слушай. Особенно в "Царской невесте" его люблю.
- Сам боярин... Сыновья бояре...
И вот однажды иду по коридору 3-й сцены Мариинки, Концертный зал. И меня кто-то окликает:
- Илья Аронович!
Оборачиваюсь. Станислав Трофимов.
- Ээээ...
- Илья Аронович, я Вас читаю.
Ну и пошло. Переписывались в ФБ, потом решили встретиться. Потом еще, потом семьями подружились.
Необыкновенного обаяния человек. Необыкновенно талантливый во всем: про певца сказал, но и писатель, и рассказчик и удивительный кулинар. Так вкусно, как у Трофимовых, я мало, где ел.
Ну и тем очень много общих, потому что и правда бывший протодиакон.
Еще он автор известного православного канала, который в "телеге" по числу читателей превзошел мой канал, но какого я вам не скажу.
А еще он недавно стал вести блог про театр, про оперу, про свою жизнь. Это очень интересно. Обычно такое читаешь в опубликованных после смерти гениев дневниках. А здесь - при жизни. Я читаю с удовольствием. Мне очень интересно. И великолепный язык.
Если вам интересно про театр - вам сюда. Я наслаждаюсь и вам советую.
https://t.me/stantrof